Крис Роберсон Стивен Майкл Стирлинг Лиз Уильямс Майкл Муркок Джо Р. Лансдэйл Говард Уолдроп Мэри Розенблюм Майкл (Майк) Даймонд Резник Джеймс С.А. Кори Филлис Эйзенштейн Джордж Мартин Йен Макдональд Аллен М. Стил Мэтью Хьюз Дэвид Д. Левин Мелинда М. Снодграсс Гарднер Дозуа 
Древний Марс (сборник)

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=8490332
«Древний Марс : сборник рассказов : [пер. с англ.] / Джордж Р.Р. Мартин, Майкл Муркок, Стивен М. Стирлинг и др.»: Эксмо; Москва; 2014
ISBN 978-5-699-76047-3
Аннотация

Новая антология из пятнадцати рассказов, опубликованная Джорджем Р.Р. Мартином и Гарнером Дозуа, знаменует Золотую Эру научной фантастики, эру повествований об инопланетных колонизациях и безрассудной храбрости. До появления мощных телескопов и космических зондов мы могли представлять себе нашу Солнечную систему населенной причудливыми созданиями и древними цивилизациями, не всегда дружелюбными к обитателям Земли. И среди всех планет, окружающих Солнце, только одна окружена аурой романтики, таинственности и приключений – Марс.
Джеймс Кори, Майкл Муркок, Майк Резник, Говард Уолдроп, Йен Макдональд и другие в этой блестящей ретроантологии, которая возвращает нас назад на холодный, лишенный кислорода Марс, планету красных пустынь, разрушенных городов и вымирающих цивилизаций.
Впервые на русском языке!

Древний Марс (сборник)

© Башкирова А., Селкина А., Коронаева Е., Герасименко В., Былевский В., Михайлова Л., Высокосова В., Фирсов А., Фонфрович Е., Герасименко Д., Репинская П., Пацап Т., перевод на русский язык, 2014
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

* * *

Дж. Р.Р. Мартин
Блюз Красной планеты. Предисловие

В стародавние времена жила-была такая планета Марс – мир красных песков, каналов и нескончаемых приключений. Прекрасно помню, потому что частенько переносился туда в детстве.
Рос я в американской рабочей семье городка Байонн в Нью-Джерси. Денег в семье никогда особо не водилось. Мы арендовали жильё в многоквартирном доме, машины не имели и почти никуда не выбирались. Жили на Первой улице, школа находилась на Пятой, куда можно было дойти напрямик по Лорд-авеню, и этими пятью кварталами ограничивался мир моего детства.
Но это было совершенно неважно, потому что мне хватало других миров. Поглощая массу книг – сначала комиксов (в основном о супергероях, но также «Иллюстрированную классику» плюс диснеевские), потом покетбуков (фантастику всех видов без разбора, перемежая с детективами, приключенческими и историческими романами), – где я только не бывал, сидя в любимом кресле и склонившись над их страницами.
Я взмывал над небоскрёбами Метрополиса с Суперменом, сражался с бандитами на улицах Готэм-сити заодно с Бэтменом и перемахивал на паутинных нитях меж башен Манхэттена вместе с Человеком-Пауком. Плавал в Южных морях с Джоном Сильвером Роберта Стивенсона, погружался в морские глубины с Акваменом и принцем атлантов Нэмором-Подводником. Скрудж Макдак впервые увлёк меня в глубь Чёрного материка, в копи царя Соломона, а потом Генри Райдер Хаггард снова привёл туда. Я размахивал шпагой, разя гвардейцев кардинала вместе с тремя мушкетёрами Дюма-отца, пел о зелёных холмах Земли в тон слепому певцу Райслингу Роберта Хайнлайна, кочевал по Большой планете Джека Вэнса, проносился по Стальным пещерам Айзека Азимова, бросал вызов ужасам подземной Мории Толкиена. Книги впускали меня на Арракис и Трантор, в Минас Тирит и Горменгаст, Оз и Шангри-Ла – любые вымышленные страны…
… а также на планеты, луны и астероиды нашей Солнечной системы. Застывший Плутон (тогда ещё планету), откуда Солнце видится звездой лишь чуть ярче прочих. На Титан, над которым нависают кольца гиганта Сатурна. На повёрнутый к Солнцу всегда одним и тем же боком Меркурий, где жить можно лишь на границе между освещённой и тёмной сторонами – в «сумеречной зоне». На Юпитер, где чудовищная гравитация делает обитателей сильнее сотни человек. На скрытую непроницаемым покровом облаков Венеру, в гнилых болотах которой перепончатоногие венерианцы охотятся на динозавров.
И на Марс.
Пожалуй, туда я отправлялся подростком чаще, чем в Нью-Йорк-сити, хотя до Манхэттена было меньше часа езды на автобусе за пятнадцать центов в одну сторону. В Нью-Йорк мы обычно ездили на Рождество – посмотреть праздничное представление в мюзик-холле «Радио-сити», а потом поесть в кафе-автомате «Хорн-энд-Хардарт» на Таймс-сквер. Больше я ничего там и не знал, собственно (ну, само-собой, знал, что там где-то есть Эмпайр-стейт-билдинг и статуя Свободы, но побывал там только в 1970-е, давно уехав из Нью-Джерси).
А вот на Марсе… там я каждую песчинку знал. Пустынная планета, чьи иссохшие, холодные, багровые (конечно, куда без этого) просторы были свидетелями возникновения и упадка бесчисленных цивилизаций. Оставшиеся марсиане принадлежали к угасающей расе, древней, мудрой и таинственной, и все – как злокозненные, так и благорасположенные – были непостижимы. На Марсе обитали странные свирепые существа (восьминогие тоуты! четырёхрукие тарки! песчаные мыши!), постоянно шептал ветер, вздымались горы, там бескрайние моря красных песков пересекали сухие каналы, на берегах которых высились хрупкие города, а каждый поворот что-то таил и обещал приключения.
Марс всегда странным образом манил нас, жителей Земли. Он издавна входил в число планет, в легендарную пятёрку «бродячих звёзд» античных времён (вместе с Меркурием, Венерой, Юпитером и Сатурном), которые выбивались из рисунка созвездий и шествовали собственным путём по небосводу. К тому же Марс был звездой красной, что было заметно и невооружённому глазу древних – цвета крови и огня. Неудивительно, что римляне нарекли его именем своего бога войны. Наблюдения Марса в телескоп Галилеем, открытие полярных шапок в 1666 году Кассини, обнаружение двух марсианских лун Фобоса и Деймоса в 1877 году Асафом Холлом делали красную планету всё более привлекательной, но решающим стало заявление итальянского астронома Джованни Скиапарелли, что он наблюдал на Марсе «canali».
Название, данное Скиапарелли тёмным линиям на поверхности Марса, означало «борозды», но при переводе на английский преобразовалось в «каналы». Однако, если борозды могут быть естественного происхождения, каналы – однозначно искусственного. А в 1877 году каналы определённо занимали внимание публики. Достроенный в 1825 году канал Эри от реки Гудзон к Великим озёрам сыграл немалую роль в экспансии США на Запад. В 1869 году открылся Суэцкий канал, соединивший Средиземноморье с Индийским океаном. Всего через несколько лет, в 1881 году, французы начнут строить Панамский канал, который американцы довершат в 1914-м.
Каждое строительство требовало огромных усилий, было чудом современной техники, а значит – если на Марсе существуют каналы, то, вне всякого сомнения, должны существовать и их строители. Марсиане .
Чего ж тут удивляться, что, когда через несколько лет после этого заявления Герберт Уэллс сел за «научный роман» о вторжении на Землю инопланетян «Война миров», он обратил свой взор на красную планету. «А между тем через бездну пространства, – писал Уэллс, – на Землю смотрели глазами, полными зависти, существа с высокоразвитым, холодным, бесчувственным интеллектом, превосходящие нас настолько, насколько мы превосходим вымерших животных, и медленно, но верно вырабатывали свои враждебные нам планы».
Наблюдения Скиапарелли пробудили интерес не только у романистов, но и других учёных. А особенно у американского астронома Персиваля Лоуэлла. Новая обсерватория Лоуэлла во Флагстафе была оборудована телескопами большего диаметра, чем у Скиапарелли в Милане, и к тому же в Аризоне меньше мешала засветка неба. И вот, направив свои телескопы на Марс, Лоуэлл увидел уже не «борозды», а и впрямь – «каналы».
Марс сделался настоящей страстью Лоуэлла. На протяжении всей своей жизни он продолжал непрестанно изучать его, обнаруживая всё больше подробностей, чертил весьма подробные карты марсианской поверхности с одинарными и двойными каналами, оазисами. Результаты наблюдений он опубликовал в трёх объёмистых книгах – «Марс» (1896), «Марс и его каналы» (1906) и «Марс как пристанище жизни» (1908), – развивая теорию, что длинные, прямые и, вполне очевидно, искусственные каналы были сооружены марсианами для переброски воды от полярных шапок в обширные пустыни их засушливой планеты.
И другие астрономы нацеливали свои телескопы на Марс. Кое-кто видел лоуэлловские каналы, частично подтверждая его наблюдения. Другие замечали лишь борозды Скиапарелли, относя их к природным образованиям. А некоторые вообще ничего не наблюдали, что позволяло им утверждать полную иллюзорность всяческих каналов, вызванную оптической аберрацией. В целом астрономы отнеслись к наблюдениям Лоуэлла довольно скептически, что, однако, не помешало мысли о марсианских каналах и марсианской цивилизации прочно засесть в общественном сознании.
А особенно в умах пишущей братии.
Герберт Уэллс изобразил марсиан, но на сам Марс читателей ни разу не посылал. Эту задачу он предоставил другому фантасту (существенно меньшего калибра) Гаррету П. Сёвиссу, который в 1898 году опубликовал своего рода продолжение «Войны миров» – «Эдисоновское покорение Марса». Хотя роман Сёвисса сегодня почти забыт (вполне заслуженно), в своё время он был весьма популярен и известен; стоит отметить, что именно он впервые перенёс нас через космические бездны на Красную планету с её двумя лунами, выглаженными ветром равнинами и каналами Скиапарелли. Но по-настоящему оживить марсианские пейзажи выпало писателю, пришедшему вслед за Сёвиссом, и вот его видение оказало определяющее влияние как на несколько поколений писателей-фантастов, так и на воображение многих тысяч восхищённых читателей вроде меня.
Направленную в журнал «Олл-стори» в 1911 году рукопись он подписал как Нормал Бин. Кто-то счёл это ошибкой и исправил имя на Норман, поэтому произведение «Под лунами Марса» начало выходить с февраля 1911 года как роман Нормана Бина. Под этим псевдонимом скрывался Эдгар Райс Берроуз. Когда все части были собраны для публикации в виде книги, роман получил название «Принцесса Марса». Так он и переиздавался на протяжении последующего столетия, породив множество продолжений, переложений и подражаний.
Свою умирающую пустынную планету марсиане Берроуза – как зелёные, так и красные – именовали Барсумом. Оттолкнувшись от положений Лоуэлла, Берроуз наполнил Красную планету тоутами и тарками, летучими барками, радиевыми ружьями, белыми обезьянами, воздушными растениями, населил отважными мастерами меча и яйцекладущими принцессами, одетыми лишь в драгоценности. Не будучи особенно искусным писателем, Берроуз мастерски строил сюжет, а созданные им Джон Картер и Дея Торис сделались любимыми героями многих, их славу затмил лишь, пожалуй, его же Тарзан. На протяжении первой половины ХХ века вышло ещё десять романов о Барсуме, не во всех действовал Джон Картер, но мир, сотворённый Берроузом, его Марс с многочисленными народами и странами постоянно разворачивался на их страницах, с первого до последнего романа.
Барсум – исключительно его собственное творение. Но книги Персиваля Лоуэлла продолжали распространяться, и его идеи были подхвачены Отисом Адельбертом Клайном, Стэнли Вейнбаумом, К.С. Льюисом, Джеком Уильямсоном, Эдмондом Гамильтоном и множеством прочих писателей, вскоре принявшихся рисовать свои картины Марса и его обитателей. Хотя Э.Э. «Док» Смит и отправил научную фантастику в звёздные дали своим «Космическим жаворонком» в 1928 году, за ним последовали совсем немногие собратья по перу. С 1920-х вплоть до 1960-х большинство предпочитало не уноситься так далеко от дома и писать о Солнечной системе, буквально кишащей жизнью, где каждая планета, Луна и астероид поражали экзотическими обитателями, словно соревнуясь друг с другом.
Сколько же историй разворачивалось на Марсе в пору журнального расцвета? Наверняка многие сотни. Тысячи. А то и десятки тысяч. Не счесть. Большинство из них справедливо забыты, но даже самые слабые и надуманные повести и рассказы делали Красную планету чуть ближе и роднее. И Марс моего детства вышел из-под пера не Уэллса, не Лоуэлла или даже не Эдгара Райса Берроуза, сколь бы влиятельными они ни были, но год за годом складывался из деталей, нарисованных множеством писателей того времени, причём каждый добавлял своё в общую картину мира, принадлежавшего всем и никому по отдельности.

Это и был мой Марс. Так вышло, что мальчишкой я романов Берроуза не читал (впервые прочёл, лишь когда мне пошёл пятый десяток – на целых тридцать лет позже положенного), однако знал и любил творения, вдохновлённые Барсумом ЭРБ. Впервые я отправился на Марс в компании Тома Корбетта, Астро и Роджера Мэннинга – славной команды космического корабля «Поларис» в классическом телесериале для подростков (или молодёжи, как принято теперь говорить) по космической опере Роберта Хайнлайна «Том Корбетт – космический кадет». На чуть иной Марс Хайнлайн перенёс меня приключенческим романом издательства «Скрибнерз» «Красная планета». Я узнал о свирепых песчаных мышах от Андре Нортон с её двойником Эндрю Нортом. А в пустынных городах выдержал встречу с Шамбло в компании Кэтрин Мур и её Нортвеста Смита. Потом настала очередь Ли Брэкетт и Эрика Джона Старка – ещё одного великого героя космической оперы. А когда я ещё чуть подрос – то встретился с миром «Марсианских хроник», чей проникнутый грустью, а не духом приключений тон сильно отличался от других историй о Древнем Марсе, но это не делало творение Рэя Брэдбери менее чарующим и запоминающимся.
Вероятно, последней историей о величии Древнего Марса была «Роза для Экклезиаста» Роджера Желязны. Сразу после публикации в ноябрьском выпуске за 1963 год журнала «Мэгезин ов фэнтези энд сайнс фикшн» она попала в разряд классических (перу Желязны также принадлежит последняя песнь Древней Венере – отмеченный Небьюлой рассказ «Двери лица его, пламенники его пасти»).
Творения Брэдбери и Желязны я прочёл, уже начав сам сочинять. Начинал я с историй о приключениях супергероев для комиксовых фэнзинов 60-х годов, но довольно скоро перешёл на героическое фэнтези, детективные истории и научную фантастику, всерьёз подумывая о карьере писателя. Которая неизбежно должна была привести к созданию собственных марсианских сочинений.
Но этому не суждено было произойти. Ибо уже в те годы, когда Брэдбери и Желязны ещё слагали истории о Древних Марсе и Венере, набирала обороты космическая гонка. Я следил за каждым запуском космонавтов на экране нашего чёрно-белого телевизора в родительской квартире, сознавая, что вижу рассвет новой эры, где исполнятся все мечты фантастов. Первыми появились «Спутник», «Вангард», «Эксплорер». Затем «Меркьюри», «Джемини», «Аполлон».
Юрий Гагарин, Алан Шепард, Джон Гленн.
И «Маринер»… о этот «Маринер»…
Именно он положил конец славным дням Древнего Марса… а также его сестры Древней Венеры под влажным облачным покрывалом, с её затонувшими городами, бескрайними болотами и перепончатоногими венерианцами. «Маринер-2» (запущенный в августе 1962 г.) первым пролетел рядом с Венерой через три с половиной месяца после запуска. Затем «Маринер-4» (ноябрь 1964) таким же образом поклонился Марсу, облетев его. «Маринер-5» (июнь 1967) был следующим венерианским аппаратом. «Маринер-6» (запущенный в феврале 1969) и «Маринер-7» (март 1969) исследовали Марс вместе. «Маринер-8» был утрачен, но точно такой же «Маринер-9» (май 1971) вышел на околомарсианскую орбиту в ноябре того же года и присоединился к Фобосу и Деймосу в качестве третьего спутника Красной планеты. А последний аппарат программы «Маринер-10» пролетел не только мимо Венеры, но и возле Меркурия, доказав, что тот, вопреки бытовавшему мнению, вовсе не постоянно повернут к Солнцу одной и той же стороной.
Всё это было бы ещё увлекательнее, да только…
Открытый НАСА Марс не имел ничего общего с Марсом Персиваля Лоуэлла и Эдгара Райса Берроуза, Ли Брэкетт и Кэтрин Мур. Автоматические аппараты «Маринер» не обнаружили ни следа марсианских городов – ни живых, ни мёртвых, ни угасающих. Ни тарков, ни тоутов, никаких жителей Марса любого цвета. Не было найдено подтверждения существованию ни сети каналов Лоуэлла, ни борозд Скиапарелли. Вместо этого кругом были кратеры – на деле Марс куда больше походил на Луну, чем на Барсум. А Венера… под слоем облаков вместо болот, динозавров и перепончатоногих венерианцев бурлил сущий ад ядовитых сернистых вулканических газов, слишком горячих для человека.
Данные «Маринера» воодушевили учёных во всём мире и пролили свет на истинную природу ближних планет Солнечной системы, но у людей, читающих и пишущих научную фантастику, вроде меня, к восхищению примешивалась и доля разочарования. Это был вовсе не тот Марс, куда нам хотелось попасть. И подавно не Венера, о которой мечталось.
Я так и не написал своей марсианской истории. А также венерианской, меркурианской или происходящей на других «утраченных» мирах моей юности, где разворачивалось действие стольких чудесных рассказов 30–50-х годов. И не я один. После «Маринеров» наша братия переключила внимание уже на звёзды в поисках экзотического антуража и разнообразных инопланетян, которым поблизости совсем не осталось места.
Писатели-фантасты не совсем обделили Марс вниманием и после открытий «Маринера». Время от времени действие их произведений происходило там, но это был уже «новый Марс», настоящий, зафиксированный камерами «Маринера»… где каналам, покинутым городам, песчаным мышам и марсианам решительно негде было скрыться. Самой впечатляющей получилась отмеченная наградами трилогия Кима Стэнли Робинсона «Красный Марс», «Зелёный Марс» и «Голубой Марс» – о колонизации и терраформировании четвёртой планеты от Солнца.
Но в целом число научно-фантастических вещей, действие которых разворачивалось на Марсе и других ближних планетах, после «Маринера» существенно сократилось по понятным причинам. Настоящий Марс просто оказался менее интересным  по сравнению со своим фантастическим предшественником. Лишённая воздуха и жизни, мёртвая пустынная планета на снимках «Маринера» никак не могла с достаточной убедительностью поддержать ни бурные межпланетные страсти героев Берроуза, Брэкетт и Мур, ни даже более элегичные, как у Брэдбери и Желязны. Теперь, если велась речь о возможности жизни на Марсе, то имелись в виду микробы или в лучшем случае какие-нибудь лишайники, но никак не песчаные мыши или тоуты. И хотя регистрация марсианских проявлений жизни, несомненно, крайне возбудит астробиологов и прочих исследователей космоса, но ни один микроб не обладает притягательностью Деи Торис.
Лишайники тем не менее возобладали. Дею Торис с прочими марсианами отправили в космические просторы или на дальнюю полку… почти в небытие. При съёмке новой версии «Войны миров» в 2004 году Стивен Спилберг уже не называет пришельцев марсианами, как Герберт Уэллс или Орсон Уэллс в своей радиопередаче, как в серии комиксов «Иллюстрированной классики» или фильме 1953 года Джорджа Пэла, но лишь некими инопланетянами. У Спилберга они прибывают на Землю на молниях (!), а вовсе не в цилиндрических аппаратах, продукте высокоразвитого, холодного, бесчувственного интеллекта, преодолевших космические бездны. И марсиан не хватает не только мне…
Тут мы подходим наконец к нашему «Древнему Марсу» – той антологии, которую вы держите в руках, сборнику, куда вошло пятнадцать новых рассказов о Древнем Марсе, утраченном Марсе, Марсе каналов, покинутых городов и марсиан. За очень небольшим исключением авторы сборника начали писать уже после «Маринера». Подобно мне, они выросли, читая о Древнем Марсе, но не имели возможности о нём написать. Тот Марс, казалось, исчез навеки.
Но, может, и нет.
Несомненно, Марс Персиваля Лоуэлла, Нормана Бина, Ли Брэкетт, Кэтри Мур и Рэя Брэдбери не существует, но разве это означает, что о нём нельзя написать? Научная фантастика принадлежит к романтической традиции, а романтические истории всегда имели к реальному миру опосредованное отношение.
Авторы вестернов продолжают писать о Диком Западе, на деле никогда не существовавшем в таком виде, ибо «реалистические вестерны» о фермерах, а не о метких стрелках расходятся не ахти как хорошо. Детективщики продолжают создавать серии о частных сыщиках, успешно раскрывающих таинственные преступления и ловящих серийных убийц, в то время как настоящие следователи большую часть времени просиживают за столом, разбирая фиктивные иски к страховым компаниям, и выслеживают неверных супругов по дешёвым мотелям, чтобы раздобыть фотодоказательства для бракоразводного процесса. Авторы исторических романов повествуют о давних временах и далёких странах, от которых не осталось почти никаких свидетельств, а действие фэнтезийных романов и вовсе происходит в абсолютно вымышленных краях. Поскольку, по справедливому замечанию такого признанного столпа фантастики, как Джон Кэмпбелл-младший, научная фантастика есть одна из разновидностей вымысла.
И пусть пуристы от научной фантастики и прочие несгибаемые правилолюбы сколько хотят отказывают таким историям в праве быть «истинной научной фантастикой». Отнесите их к «космической опере», «космофэнтези», «ретро-фантастике», «фэнтезюшке» – да к чему хотите. Для меня это – рассказы и, как все рассказываемые истории, коренятся в воображении. И, если подумать, фантазия всегда увлекательнее «реальности».
«Маринер» не обнаружил Древнего Марса. Но вам это под силу.
Просто переверните страницу.

Джордж Р.Р. Мартин
Август 2012

Аллен М. Стил

Со времени первой продажи журналу «Азимовз сайнс фикшн» в 1988 году Стил бесперебойно снабжал его своими рассказами, так же как и другие ведущие американские издания – «Эналог», «Мэгезин ов фэнтези энд сайнс фикшн» и «Сайнс фикшн эйдж». В 1990-м увидел свет его первый роман, сразу обративший на себя внимание критиков и признанный по опросу «Локуса» лучшим первым романом года – «Схождение с орбиты» («Orbital Decay»), а вскоре с лёгкой руки самого Грегори Бенфорда его стали сравнивать уже с Хайнлайном периода журнального Золотого века. Среди прочих книг Стила «Космос, округ Кларк», «Посадка на Луну», «Лабиринт ночи», «Хронокосмос», цикл о Койоте и многие другие. А рассказы составили пять сборников: «Rude Astronauts», «All-American Alien Boy», «Sex and Violence in Zero-G», «American Beauty», «The Last Science Fiction Writer». Самые последние книги – новый роман из серии о Койоте «Заклятие» (Hex) и нацеленный на подростковую аудиторию роман «Apollo’s Outcasts». Ряд рассказов и повестей отмечены премиями: три Хьюго – за «Смерть капитана Фьючера» в 1996-м, за «Куда мудрец боится и ступить» в 1998-м и за «Императора Марса» в 2011-м, а в 2013-м добавилась премия Роберта Хайнлайна.
Аллан Стил родился в Нэшвиле, штат Теннесси, работал во многих газетах и журналах, где освещал новости науки и деловую тематику, но теперь полностью сосредоточился на писательстве, живя с женой Линдой в Уотли, штат Массачусетс.
Он переносит нас на Марс, совсем не похожий на тот, что нарисован в премированной Хьюго повести, – на Древний Марс, в марсианские пустоши, где очередная миссия героя грозит поставить две планеты на грань всеобщей войны.

Аллен М. Стил
Марсианская кровь

Омар аль-Баз был самым опасным человеком на Марсе, но когда я впервые с ним встретился в космопорте Рио Зефирия, его выворачивало.
Подобное зрелище приходится наблюдать вовсе не редко. Прилетающие сюда не всегда поначалу осознают, насколько атмосфера разрежена. Холод тоже их застаёт врасплох, но атмосферное давление, говорят, не выше, чем в Гималаях. И если их не начинало рвать ещё во время перелёта на челноке с Деймоса, то скручивало на пандусе от недостатка кислорода и головной боли как при высотной болезни.
Конечно, я не мог быть уверен, что согнувшийся пополам на пандусе пожилой мужчина именно доктор аль-Баз, но других пассажиров ближневосточной наружности на рейсе не было. Однако помочь ему я ничем не мог, поэтому терпеливо ждал на внешней стороне огороженной цепочкой зоны безопасности. Стюардесса поспешила ему на подмогу, но доктор аль-Баз жестом остановил её, показывая, что не нуждается в помощи. Он выпрямился, достал платок из кармана пальто, вытер рот и подобрал с пола ручку чемодана на колёсиках, которую выпустил, когда его скрючило. Приятно видеть, что он не совсем беспомощен.
Он вышел в зону прибытия одним из последних. Остановился у ограждения, осмотрелся и заметил у меня в руках картонку с его именем. Облегчённо улыбнулся и направился ко мне.
– Да, я ваш проводник. Зовите меня Джимом. – Не испытывая желания пожимать руку, которой он недавно только вытирал рот, извергнувший содержимое желудка на гладкий бетон пандуса, я наклонился, чтобы подхватить ручку его чемодана.
– Я сам, спасибо, – сказал доктор, не дав мне осуществить моё намерение. – Но я буду весьма признателен, если вы позаботитесь об остальном моём багаже.
– Конечно, без проблем.
Носильщиком я не нанимался, и если бы он оказался из разряда придурочных туристов, к каковым принадлежала часть прочих клиентов, то я уж заставил бы его самого таскать своё барахло. Но дядька начинал мне нравиться: слегка за пятьдесят, худощавый, с чуть намечающимся брюшком, жёсткие чёрные волосы на висках тронуты сединой. На орлином носу сидели очки с круглыми стёклами, а под носом кустились усы – сущий арабский Граучо Маркс. Омар аль-Баз выглядел точь-в-точь каким я себе и представлял египтяно-американского профессора Аризонского университета.
Я повёл его к терминалу, обходя других пассажиров, прибывших трёхчасовым шаттлом туристов и деловых людей.
– Вы один приехали или с кем-то ещё?
– К сожалению, пришлось лететь одному. Университет согласился оплатить только мой билет, хотя я и подавал заявку на аспиранта-ассистента, – ответил он, нахмурившись. – Это может замедлить работу, но поставленная задача не очень сложна, поэтому я надеюсь справиться сам.
Пока я не имел ни малейшего представления, зачем ему понадобилось нанимать меня в качестве проводника, но суета терминала не располагала к разговору. На карусель начали поступать чемоданы и сумки пассажиров, но доктор аль-Баз не присоединился к толпе ожидающих появления своего багажа. Вместо этого он направился сразу к грузовому окну компании «ПанМарс», протянув служащему ворох квитанций. Я уже успел пожалеть о своём согласии помочь с багажом, когда через боковую дверцу выкатили тележку. На ней громоздилось полдюжины увесистых алюминиевых контейнеров, даже в условиях марсианской гравитации каждый под две руки.
– Вот засада, – пробормотал я.
– Прошу прощения, но для работы пришлось привезти с собой специальное оборудование. – Он подписал форму и снова повернулся ко мне. – А теперь… есть у вас на чём отвезти всё это в гостиницу или придётся нанять такси?
Внимательнее осмотрев штабель, я понял, что контейнеров не так уж много, в джип всё должно уместиться. После чего мы выкатили тележку ко входу, где я запарковался, и принайтовили багаж эластичными шнурами, которые я предусмотрительно прихватил. Доктор аль-Баз взобрался на пассажирское сиденье, умостив чемоданчик между ног.
– Сначала в гостиницу? – спросил я, садясь за руль.
– Да, конечно… а потом я не прочь выпить чего-нибудь. – По-видимому, мой взгляд выразил вопрос, и доктор с улыбкой уточнил: – Нет, я не принадлежу к истовым последователям Пророка.
– Рад слышать. – Он мне нравился всё больше и больше, трудно доверять людям, которые не хотят даже вместе пива выпить. Я завёл мотор и, отъезжая от обочины, спросил: – Итак… по электронке вы писали, что хотели бы побывать в поселении аборигенов. Вам по-прежнему этого хочется?
– Да, хочется, – сказал он и, чуть помедлив, добавил: – Теперь, когда мы повстречались, думаю, будет только честно изложить вам цель поездки. Она заключается не только во встрече с аборигенами.
– А в чём же? Что вам ещё нужно?
Он посмотрел на меня пристальнее поверх очков:
– Кровь марсианина.

В детстве среди моих любимых фильмов была «Война миров» 1953 года, снятая за двенадцать лет до полёта первых автоматических станций на Марс. Уже тогда людям было известно, что на Марсе окружающая среда близка к земной, спектроскопия зафиксировала присутствие кислородно-азотной атмосферы, а в сильные телескопы были видны моря и каналы. Но обитаема планета или нет – не было точно известно вплоть до посадки «Ареса-1» в 1977-м, и фантазию Джорджа Пэла в изображении марсиан ничто не сдерживало.
Ну так вот, в фильме есть сцена, когда Джин Бэрри с Энн Робинсон добираются до Лос-Анджелеса, после того как им удаётся выкарабкаться из-под обломков разрушенной инопланетными пришельцами фермы. Бэрри приходит на встречу к коллегам-учёным в Пасифик Тех и передаёт им разбитый глаз-камеру, который ему удалось захватить во время отражения атаки. Этот глаз-камера завёрнут в шарф Энн Робинсон, весь в брызгах от побоища, когда Джин отбивался от маленького зелёного монстра обломком трубы.
«А это, – мелодраматично заявил он, демонстрируя шарф учёным, – кровь марсианина!»
Мне всегда нравился сей эпизод. Поэтому, услышав от доктора аль-База подобное заявление, я было подумал, что он захотел свою учёность показать, процитировав строку из фильма, хрестоматийного для колонистов. Но ни тени улыбки. Насколько можно было судить – он был вполне серьёзен.
Я решил отложить выяснения на потом, когда мы по крайней мере выпьем, поэтому всю дорогу до Рио Зефирия промолчал. Профессор забронировал номер в игорно-развлекательном центре «Джон Картер», расположенном на набережной Маре Киммериум. Неудивительно – большинство туристов стремилось поселиться именно тут, в самом знаменитом отеле Рио. Во время строительства новый бум интереса к Эдгару Райсу Берроузу был в самом разгаре, оттого и решили, что для тематического оформления казино как нельзя лучше подойдёт «Принцесса Марса». С тех пор при мысли об увеселительном путешествии на Марс большинству людей приходит в голову именно это здание.
Ну и ладно, что до меня – я каждый раз с трудом сдерживаюсь, проезжая мимо, чтобы не запустить камнем в золочёные стёкла окон. Десятиэтажный памятник всем тем глупостям, которые люди успели сотворить, прибыв сюда. И если я, родившись и выросши на Марсе, так думал, то можете себе представить, что могли думать о нём шатаны…  если оказывались в окрестностях, откуда могли наблюдать это строение.
Когда мы подкатили к главному входу в отель, распознать реакцию доктора аль-База было непросто. Я уже начал привыкать, что обычно его лицо хранило стоическое спокойствие. Но пока носильщик отеля разгружал наш багаж, профессор заприметил фигуру зазывалы у входа в казино. Тот был смуглокож, больше двух метров ростом и облачён в бурнус аборигена, у пояса – сабля в ножнах.
Доктор не сводил с него глаз.
– Но ведь это не марсианин?
– Нет, если только «Синие дьяволы» не взяли к себе центровым марсианина. – Заметив удивлённо поднятую бровь профессора, я пояснил: – Это Тито Джонс, бывшая звезда баскетбольной команды Дьюкского университета… – Я покачал головой. – Бедняга. Он и представления не имел, зачем им понадобился, пока его этак не вырядили.
Доктор аль-Баз тут же потерял к нему интерес.
– Если бы он оказался марсианином, это намного облегчило бы задачу.
– Тут, да и в окрестностях, застать их практически невозможно, – сказал я, следуя к вращающимся дверям за носильщиком. – Кстати… мы их тут марсианами не называем. Принято называть аборигенами.
– Буду иметь в виду. А как мар… аборигены сами себя называют?
– Шатанами, что на их языке означает «люди», – и прежде, чем он успел задать следующий очевидный вопрос, добавил: – А мы для них – нашатаны, то есть – не люди. Но это только когда они хотят проявить вежливость. А так – по-разному называют, по большей части нелицеприятно.
Профессор кивнул и некоторое время шёл молча.
Хотя Аризонский университет не раскошелился на оплату билета на марсианский лайнер аспиранту, на двухкомнатный люкс они не поскупились. После того как носильщик разгрузил весь багаж и удалился, профессор объяснил, что большая гостиная с баром понадобится ему для развёртывания походной лаборатории. Но распаковываться сразу же не стал, теперь он был готов отправиться где-нибудь выпить, как я ему и обещал. Мы всё оставили в номере как есть и спустились на лифте на первый этаж.
Бар в этой гостинице был расположен прямо в казино, но мне не хотелось наблюдать бармена, выряженного барсумским полководцем, а официанток – принцессами Гелиума. Нигде, кроме «Джона Картера», на Марсе так не одеваются, вернее, так не раздеваются, даже в разгар лета, потому что никому в здравом рассудке не придёт в голову мёрзнуть на ветру. Поэтому мы снова сели в джип, и я повёз профессора в ту часть города, куда туристы почти не захаживают.
В нескольких кварталах от моего жилища есть одно неплохое местечко. Время было ещё раннее, публики немного. Полумрак и тишина располагали к беседе. Едва мы сели за дальний столик, знакомый владелец бара сразу принёс нам с профессором бадейку эля.
Я налил профессору пива в бокал и предупредил:
– Не налегайте сразу. Пока не акклиматизируетесь, может сильно ударить в голову.
– Последую вашему совету. – Аль-Баз пригубил и улыбнулся. – Неплохо. Даже лучше, чем я ожидал. Местное?
– Янтарное из Хеллас-сити. А вы думали, мы его с самой Земли импортируем? – Но стоило обсудить куда более насущные вещи, поэтому я перевёл разговор: – Так зачем вам нужна эта кровь? Связавшись со мной, вы упомянули только, что вам нужен проводник для того, чтобы попасть в поселение аборигенов.
Некоторое время доктор аль-Баз ничего не отвечал, перекатывая бокал в пальцах, и наконец признался:
– Боялся получить отказ, скажи я всю правду. А вас мне сильно рекомендовали. Как я понимаю, вы сами родились на Марсе, а родители были из первопоселенцев.
– Удивлён вашей осведомлённостью. Верно, говорили с кем-то из прежних клиентов.
– Помните Иэна Хорнера? Антрополога из Кембриджского университета? – Такого типа не забудешь. Доктор Хорнер нанял меня проводником, но, если верить каждому его заявлению, он знал о Марсе куда больше моего. Но, оставив своё мнение при себе, я только кивнул. – Мы с ним приятели, – продолжил доктор аль-Баз, – ну или, если хотите, коллеги.
– Значит, вы тоже антрополог?
– Нет, – он отхлебнул пива. – Биолог-исследователь… точнее – астробиолог. Изучаю внеземные формы жизни. Пока мои исследования были связаны почти исключительно с Венерой, на Марсе я впервые. Ничуть не похоже на Венеру. Покрывающий там всю планету океан весьма интересен, но…
– Профессор, не хочу показаться невежливым, но не лучше ли перейти прямо к делу и объяснить, зачем вам нужна кровь м… – чёрт, едва не вырвалось, – аборигена?
Откинувшись на стуле, доктор аль-Баз сложил пальцы домиком.
– Мистер Рэмзи…
– Джим.
– Джим, знакомы ли вы с теорией панспермии? Согласно которой жизнь на Земле может иметь инопланетное происхождение, то есть могла быть занесена откуда-то из космоса?
– Нет, не слыхал… однако догадываюсь, что под «откуда-то» вы имеете в виду отсюда.
– Верно, я имею в виду – с Марса, – сказал он, постучав пальцем по столу. – Разве вас никогда не удивляло столь большое сходство землян и здешних аборигенов? Почему они так похожи, хотя их родные планеты отделяет друг от друга более семидесяти миллионов километров?
– Параллельная эволюция.
– Конечно. Полагаю, так вас учили в школе. Объясняют обычно сходством условий на обеих планетах, что привело к подобию путей эволюции, с тем отличием, что марсиане… простите, аборигены… существенно выше из-за меньшей силы притяжения, метаболизм их активнее из-за более низкой температуры, а кожа значительно темнее из-за более тонкого озонового слоя и так далее и тому подобное. Теории такие укрепились, потому что лишь с их помощью наблюдаемые факты поддаются объяснению.
– Да, и я слышал что-то подобное.
– Что ж, мой друг, всё вам известное не соответствует истине. – После этих слов он тут же мотнул головой, словно извиняясь за несдержанность. – Прошу прощения, я вовсе не хотел быть надменным. Однако я и ещё несколько моих коллег считаем, что сходство между хомо сапиенс и хомо артезиан нельзя объяснить одним лишь подобием хода эволюции. Мы полагаем возможным существование генетической связи между двумя видами и считаем, что жизнь на Земле… и в особенности человек как вид… могли зародиться на Марсе.
Тут доктор аль-Баз сделал паузу, давая время проникнуть значению слов в моё сознание. Надо сказать, они проникли на всю глубину, я уже стал подумывать, не сбрендил ли профессор. С натянутой улыбкой я спросил:
– Допустим. Что заставляет вас так думать?
Профессор поднял палец.
– Во-первых, геологический состав довольно большого числа метеоритов, обнаруженных на Земле, тождествен составу доставленных с Марса пород. Что вызвало к существованию теорию, согласно которой в отдалённом прошлом на Марсе произошло некое катастрофическое событие, взрыв страшной силы, возможно – извержение вулкана Дедалия или другого из цепи Альба… при котором вещество было выброшено в космическое пространство. Эти обломки в виде метеоритов попали на Землю, которая была тогда совсем молода. Возможно, метеоры содержали органические молекулы, засеявшие прежде безжизненную нашу планету жизнью.
Во-вторых, – профессор поднял второй палец, – при расшифровке генома человека одной из самых удивительных находок было обнаружение цепочек ДНК без какой бы то ни было заметной цели. Этаких лишних винтиков в механизме. И хотя такая цель отсутствует, цепочки всё же есть. И вопрос: возможно ли, что обнаруженные «лишние цепочки» – генетические биомаркеры, оставленные органическим материалом, принесённым на Землю с Марса?
– Так вот зачем вам понадобилась кровь марсианина? Проверить существование такого общего звена?
Он кивнул.
– Я привёз с собой оборудование, которое позволит хотя бы частично расшифровать генетический код полученного образца крови аборигенов и сравнить его с человеческим. И если туземный геном обладает теми же нефункциональными архаическими цепочками, что и найденные нами в геноме человеческом, это подтвердит верность гипотезы… что земная жизнь зародилась на Марсе и что наши оба вида генетически связаны.
Несколько секунд я промолчал, не зная, что сказать. Доктор аль-Баз теперь вовсе не казался мне сумасшедшим, как прежде. Гипотеза смелая, но действия вполне логичны. Если же она подтвердится – последствия могут быть потрясающими. Тогда шатаны окажутся близкими родственниками жителям Земли, а вовсе не некими примитивными племенами, которые мы застали на Марсе, прилетев его осваивать.
Не то чтобы я был готов поверить сразу. Воспоминания о всех встречавшихся мне на протяжении жизни шатанах никак не способствовали признанию общности с этим народом. Так, по крайней мере, я привык считать…
– Ладно, понял, чего вы хотите. – Я поднёс бокал к губам и не торопясь отхлебнул. – Но стоит заметить, что раздобыть пробу крови будет совсем не легко.
– Знаю. Как я понимаю, аборигены необщительны…
– Да уж, мягко говоря. – Поставив бокал, я начал объяснять: – Они никогда не желали иметь с нами никаких контактов. Экспедиция «Ареса-1» пробыла на планете три недели, прежде чем присутствие аборигенов было замечено, и ещё целый месяц до первого минимального контакта. На то, чтобы постичь их язык, ушли многие годы, а когда мы начали разворачивать тут поселения, дела только ухудшились. Куда бы мы ни прибывали, шатаны тут же покидали это место, пакуя все пожитки и сжигая дотла поселения, чтобы мы не смогли изучить покинутые жилища. С тех пор они сделались кочевниками. Торговли с нами они не ведут, да и культурный обмен весьма незначителен…
– Значит, до сих пор никому не удавалось получить от них никаких предметов, на которых могли бы остаться органические следы? Скажем, слюны, кожи или волос?
– Нет. Они ни разу нам не передавали никаких предметов своего изготовления, к любым прикосновениям относятся с недоверием. Помните облачение Тито Джонса? Оно тоже не подлинное, просто воспроизведено по фотографии.
– Но вы же выучили их язык.
– Только основы одного из диалектов, так сказать, пиджин-шатан, – ответил я, рассеянно проведя пальцем по краю бокала. – Если вы ожидаете, что я стану для вас ещё и переводчиком, то многого не ждите, моих знаний хватает только для выживания. Я смогу уговорить их не протыкать нас копьями, не более того.
Он удивлённо поднял бровь.
– Разве они опасны?
– Если вы будете вести себя достойно – нет. Но стоит вам позабыть о манерах, они могут стать… довольно агрессивными. – Мне не хотелось пугать его наиболее печально закончившимися историями, ряд прежних клиентов они отпугнули, поэтому я решил обнадёжить доктора. – С некоторыми из живущих неподалеку аборигенов я встречался, поэтому они могут разрешить мне посетить их земли. Но я не имею представления, насколько они мне доверяют. – После некоторой заминки я добавил: – Доктору Хорнеру не особенно удалось продвинуться. Думаю, он упоминал, что они не допустили его к себе в поселение.
– Да. Но, по правде говоря, Иэн всегда был порядочной задницей, – тут я расхохотался, и он улыбнулся в ответ, – поэтому мне представляется, если отнестись к ним уважительно, то у меня будет больше шансов на успех.
– Вполне. – Иэн Хорнер прибыл на Марс с видом британского офицера, инспектирующего индийские колонии, и шатаны моментально уловили его снисходительный тон. В результате он так почти ничего и не выяснил и отправился восвояси, сочтя всех «або» «наглыми бестиями». Аборигены, в свою очередь, подумали то же самое о нём, хоть оставили в живых, и то хорошо.
– Так вы меня туда отвезёте? То есть к ним в поселение?
– Вы же меня за этим и наняли, поэтому… да. – Я снова взялся за бокал. – Ближайшее поселение в 150 километрах к юго-востоку отсюда, в оазисе возле канала Лестригонов. Добраться можно будет за пару дней. Надеюсь, вы захватили с собой тёплую одежду и туристские ботинки?
– Да, взял парку и ботинки. Но ведь у вас есть джип. Зачем же нам тогда передвигаться пешком?
– Мы будем ехать лишь до окрестностей поселения. Остаток пути надо будет пройти. Шатаны не любят моторных средств передвижения. А экваториальная пустыня – довольно суровое место, поэтому лучше подготовиться.
Он улыбнулся.
– Скажите… а разве я похож на того, кто ни разу не видел пустыни?
– Нет, но Марс – это не Земля.

Весь следующий день я готовился к поездке: забирал походное снаряжение из склада, который арендовал, закупал продукты и бутыли с водой, менял топливные элементы джипу и проверял давление в шинах. На случай, если доктору аль-Базу всё же не хватит привезённой с собой одежды на несколько дней поездки, я дал ему адрес местного экипировщика, но беспокоился я напрасно: профессор явно не относился к тому разряду туристов, которые считают, что в пустыне достаточно будет шорт и сандалий.
Приехав за ним в гостиницу, я, к своему удивлению, обнаружил, что профессор успел переоборудовать гостиную под лабораторию. На барной стойке красовались два компьютера, микроскоп и штатив с пробирками – на кофейном столике, а телевизор был сдвинут, чтобы освободить место для центрифуги. Прочее неизвестное мне оборудование было расставлено на комодах и тумбочках; на одном из аппаратов я заметил предупредительный знак «Радиация» и наклейку «Осторожно – лазерное излучение» на другом. Ковёр он застелил плёнкой, в шкафу даже висел лабораторный халат. Но доктор аль-Баз никак это не прокомментировал, он просто поднял с пола свои рюкзак и камеру, надел вязаную шапку и вышел за дверь вслед за мной, остановившись, только чтобы повесить на ручку двери табличку «Не беспокоить».
Туристы глазели на нас, когда он забрасывал рюкзак на заднее сиденье моего джипа: некоторые не перестают удивляться, что люди прилетают на Марс не только чтобы пить и просаживать деньги за игорным столом. Я завёл джип, и мы рванули прочь от «Джима Картера», через четверть часа уже выкатив за пределы города и двигаясь среди орошаемых полей, питающих Рио Зефириа. Постепенно алые сосны, которыми обсажены берега Маре Киммериум, поредели по обеим сторонам грунтовой дороги для фермерских грузовичков и трейлеров лесорубов, а потом исчезла и она: мы оставили колонию позади и направились в бездорожье пустыни.
Говорят, марсианские пустоши походят на пейзажи американского Юго-Запада, только всё вокруг красное. На Земле я никогда не бывал, но если кому-то в Нью-Мексико попадётся шестиногая тварь, похожая на мохнатую корову, или раптор видом как птеродактиль и хохочущий, как гиена, – киньте весточку. И держитесь подальше от ям, похожих на песчаную ловушку на гольфовом поле; тот, что там кроется, беспощадно вас сожрёт по частям.
Пока джип пробирался по пустыне, объезжая большие камни и подпрыгивая на мелких, доктор аль-Баз сидел, уцепившись за дуги безопасности, и во все глаза разглядывал разворачивающуюся перед нами картину. Видеть знакомые места глазами новоприбывших каждый раз доставляло мне удовольствие – один из плюсов моей работы. Я показал ему марсианского зайца, который улепётывал от нас во все лопатки, а потом ненадолго остановился, чтобы дать ему возможность запечатлеть стаю стахов, круживших над нами с возмущёнными криками.
Примерно в семидесяти километрах к юго-востоку от Рио мы добрались до канала Лестригонов, который тянулся от моря прямо на юг. Впервые заметив через телескоп эти каналы, Персиваль Лоуэлл счёл их искусственными ирригационными сооружениями. Он был почти прав: шатаны изменили направление имеющихся рек, чтобы те несли свои воды туда, куда аборигенам требовалось. Факт, что они достигли этого простейшими механизмами, работающими от мускульных усилий, не устаёт поражать, но земляне часто недооценивают шатанов. Возможно, они и примитивны, но отнюдь не глупы.
Мы ехали параллельно каналу, чтобы нас не заметили с проплывавших там лодок, если аборигенам вдруг потребовалось бы забраться так далеко на север. Мне очень не хотелось попадаться им на глаза до подъезда к поселению: они могли оповестить о нашем приближении, и тогда вождь успел бы отдать команду свернуть лагерь и откочевать дальше. Пока нам везло: единственным признаком близкого жилья был узкий деревянный подвесной мост, перекинувшийся через канал наподобие гигантского лука, да и тем, по-видимому, пользовались нечасто.
К вечеру местность вокруг сделалась гористой. Вокруг вздымались столовые горы, а между ними в небо тянулись массивные каменные столбы, на горизонте виднелись зубцы горного хребта. Я ехал почти дотемна и остановился на ночь вблизи очередного столба.
Пока доктор аль-Баз устанавливал палатку, я насобирал хвороста. Наладив костёр, я повесил над ним котелок и выложил туда банку тушёнки. Профессор догадался перед отъездом купить пару бутылок красного вина, мы откупорили одну и, поужинав, стали без спешки её распивать.
– Вот интересно, – спросил аль-Баз, когда мы закончили есть и вытерли котелок, тарелки и ложки, – почему вы стали проводником?
– То есть вместо того, чтобы пойти в крупье? – спросил я в свою очередь, пристраивая кухонную утварь у валуна. С запада устойчиво дул ветер, песчинки за ночь дочиста выскребут любой жир. – Честно говоря, никогда не задумывался. Родители были из первопоселенцев, я родился и вырос здесь. По пустыне я начал бродить самостоятельно, едва только научился тут выживать, вот и…
– Вот именно. – Профессор придвинулся к костру чуть ближе, протянув к нему руки, чтобы согреться. Теперь, когда солнце зашло, надвигался холод ночи, дыхание вылетало облачками пара. – Большинству колонистов, похоже, нравится сидеть в городе. А когда я сказал о своих планах отправиться в пустыню, на меня стали смотреть как на сумасшедшего. Кто-то даже посоветовал купить оружие и застраховать свою жизнь.
– Эти советчики совершенно ничего не знают о шатанах. Те никогда не нападают без провокации, а самый верный способ вызвать агрессию – явиться к ним в поселение с огнестрелом. – Я похлопал себя по поясу, на котором висел нож в чехле. – Вот это самое серьёзное оружие, которое я могу себе позволить, если есть хоть малейшая возможность встречи с аборигенами. Основная причина, отчего они меня терпят, – я веду себя вежливо и уважительно.
– Думаю, большинство тут ни разу и аборигена-то не видели.
– Так и есть. Рио Зефириа – самая крупная колония благодаря туризму, но здешний народ предпочитает никуда не удаляться от своих ватерклозетов и кабельного телевидения. – Я присел с другой стороны костра. – Ну и пусть их. Я же остаюсь в городе только из-за туристов. Иначе давно бы переселился в дикие места и наведывался сюда, только чтобы пополнить припасы.
– Понятно. – Доктор аль-Баз плеснул в наши жестяные кружки ещё вина. Протягивая мне кружку, он сказал: – Возможно, я ошибаюсь, но, как мне представляется, вы не очень высокого мнения о ваших собратьях-колонистах.
– Верно. – Сделав небольшой глоток, я поставил кружку на землю возле себя. Наутро предстояла встреча с шатанами, стоило сохранить голову ясной. – Мои предки прибыли сюда исследовать новый мир, но вслед за первопоселенцами понаехали… ну, вы же видели Рио. Старая история. Воздвигаем тут отели, казино, торговые центры, разводим на своих фермах инвазивные виды растений и животных, сливаем сточные воды в каналы, а каждый месяц-два прибывает новый корабль с людьми, которые считают Марс этаким Лас-Вегасом, только с меньшим количеством проституток… хотя и этого добра тут хватает.
Рассуждая, я запрокинул голову, чтобы посмотреть на небо. Там ясно светили главные созвездия – Большая Медведица, Дракон и Лебедь с Денебом в качестве указателя Севера. В городе Млечный Путь не очень виден, великолепие звёздного марсианского неба можно ощутить только в пустыне.
– Поэтому разве можно осуждать шатанов, которые не желают иметь с нами ничего общего? Им всё стало ясно с первого взгляда. – Припомнив вчерашние ассоциации, я хмыкнул. – А в старых фильмах всё перепутали: это не марсиане вторглись на Землю… а земляне на Марс.
– Не ожидал, что у вас накопилось столько горечи.
В голосе профессора проскользнула нотка обиды. А клиента не стоит расстраивать за его же деньги.
– Вы тут ни при чём, – торопливо добавил я. – Уж вы-то вряд ли бы засели за покер сутками напролёт.
Он расхохотался.
– Не думаю, что в университете бы одобрили оплату покерных фишек по статье расходов.
– Рад слышать. – Чуть поколебавшись, я продолжил: – Вот только… если вы обнаружите что-нибудь такое, отчего дела могут ухудшиться… не могли бы вы это оставить при себе? Люди тут уже и так массу дров наломали. Лучше не добавлять.
– Буду иметь это в виду, – сказал аль-Баз.

На следующий день мы нашли шатанов. Вернее сказать, они обнаружили нас.
Двинувшись дальше от места стоянки, мы продолжали ехать параллельно каналу Лестригонов, нёсшему свои воды среди пустынных холмов. Я несколько раз сверялся по одометру, и когда до того места, где, как я помнил, располагалось поселение аборигенов, оставалось не более пятидесяти километров, повёл джип уже по самому берегу. Доктору аль-Базу я велел внимательно смотреть по сторонам, чтобы не пропустить признаков пребывания тут шатанов – следов, стоянок, оставленных охотничьими отрядами, – но обнаружился куда более явный признак: ещё один подвесной мост, под которым проплывала лодка.
По каналам шатаны ходили на изящных катамаранах примерно десяти метров длиной с небольшой рубкой на корме под широкими белыми парусами, ловившими ветры пустыни. Поначалу кто-то перемещался по палубе, не замечая нас, но стоило одному из них заметить джип, раздалось улюлюканье – уаллауаллауалла  – и все замерли на месте, глядя в нашу сторону. Затем другой шатан, стоявший на рубке, прокричал что-то, и все скрылись внутри, после чего туда через отверстие в крыше спустился и капитан. Буквально за несколько секунд катамаран стал судном-призраком.
– Вот это да. – Доктор аль-Баз был поражён и разочарован. – Надо же, они действительно не желают нас видеть.
– На самом деле они не хотят, чтобы мы видели их. 
Профессор бросил на меня недоумённый взгляд.
– Они верят, что если их не видно, то они исчезают из внешнего мира. Переставая существовать и для нас. – Я пожал плечами. – Но, если подумать, в логике им не откажешь.
Убеждать команду судна показаться было бесполезно, поэтому мы отправились дальше. Стоило катамарану скрыться из вида, как сзади раздался трубный рёв, словно дули в огромный рог. Звук эхом отдавался меж отвесных обрывов столовых гор, затем последовали ещё два трубных сигнала, и всё смолкло.
– Если поблизости есть другие шатаны, они услышат сигнал о нашем приближении, – сказал я. – И станут повторять этот сигнал, передавая дальше, пока он не достигнет поселения.
– Значит, они о нас знают. Станут ли они прятаться, как остальные?
– Возможно. А может, и нет. – Я пожал плечами. – Как им заблагорассудится.
Довольно долгое время ничего больше не происходило. Примерно километрах в восьми от стойбища мы увидели ещё один мост. На этот раз возле него возвышались две фигуры. Они казались слишком высокими даже по меркам аборигенов, пока мы не подъехали ближе и не разглядели, что это были всадники верхом на могучих хаттасах – буйволоподобных шестиногих зверюгах с длинными шеями, которых жители Марса одомашнили и использовали в качестве вьючных животных. Но моё внимание привлекли не их скакуны, а вооружение и облачение: в руках аборигенов виднелись длинные копья, а грудь и плечи покрывали толстые кожаные доспехи.
– Ну вот, – тихо сказал я. – Не нравится мне это.
– Что не нравится?
– Я надеялся, что мы набредём на охотников, но эти ребята – воины. Они могут быть слишком… м-м, напористы. Держите руки на виду и не сводите с шатанов глаз.
Я остановил джип футах в двадцати от них. Мы вылезли из машины и медленно, с опущенными руками, направились к аборигенам. Тогда и воины спешились, но не пошли навстречу, а молча ждали.
Когда владельцы «Джона Картера» нанимали звезду баскетбола на роль шатана, они искали того, кто может сойти за аборигена Марса. Тито Джонс подошёл лучше всего для маскарада, но он был лишь весьма бледной копией. Стоявшие перед нами шатаны оказались не только выше него, их кожа была чернее ночи, длинные шелковистые волосы – цвета ржавчины, хотя некрупные черты лица – скорее под стать типу жителя Северной Европы. Окутывавшие их красновато-белые одежды делали воинов похожими на бедуинов, а сжимавшие копья, оплетённые жилами руки были намного крупнее человеческих, с длинными ногтями.
Немигающий взгляд золотых глаз следил за каждым нашим движением. Когда мы подошли достаточно близко, воины выразительно упёрли древки копий в землю перед собой. Я велел доктору аль-Базу остановиться, а напоминать, чтобы он не отводил взгляд, не пришлось. Профессор разглядывал шатанов с благоговейным любопытством, как учёный, впервые добравшийся до изучаемого объекта.
Подняв руки ладонями вперёд, я сказал:
– Исса тас соббата шатан.  (Приветствуем вас, славные воины-шатаны.) Сейта нашатан хаббала са шатан хейса  (Просим дозволить путешествующим людям войти в ваши земли.)
Левый воин ответил:
– Катас нашатан Хэмси. Сэйки шатан хаббала фа?  (Мы знаем тебя, человек Рэмзи. Зачем ты вернулся в наши земли?)
То, что они меня узнали, меня не удивило. Всего несколько человек говорили хоть немного на их языке (хотя моя речь и была для них, скорее всего, сродни детскому лепету) и знали путь к их жилищам. Вероятно, именно этих воинов я не встречал раньше, но они, вне всякого сомнения, слышали обо мне. И я постарался сдержать улыбку, услышав, как они исказили моё имя – шатанам не очень удавался звук «р». А сам продолжил объясняться по-шатански:
– Я привёз с собой гостя, который хочет больше узнать о вашем народе. – Протянув руку в сторону профессора, я сказал: – Позвольте представить вам Омара аль-База. Он – мудрый человек в поисках знаний.
Я специально воздержался называть его доктором, поскольку у аборигенов слово это обозначает лишь того, кто лечит.
– Люди не желают о нас ничего знать. Они лишь хотят брать то, что им не принадлежит, и портить это.
Я покачал головой. Как ни странно, у нас с ними именно этот жест имеет одинаковое значение.
– Это не так. Многие, но не все. У себя на родине аль-Баз – учитель. То, что он узнает от вас, он передаст своим ученикам, и таким образом о вас узнает больше людей.
– Что ты им говоришь? – прошептал доктор аль-Баз. – Я услышал своё имя, но…
– Ш-ш, дайте мне закончить, – прошептал я в ответ и продолжил вслух на языке аборигенов. – Вы проводите нас в своё стойбище? Мой спутник хочет попросить вашего вождя об одолжении.
Второй воин подошёл к профессору вплотную. Шатан возвышался над ним, являя собой угрожающее зрелище, но аль-Баз не отступил, продолжая смотреть ему прямо в глаза. Воин молча разглядывал его несколько мучительно долго тянувшихся секунд и наконец перевёл взгляд на меня.
– Чего он хочет от нашего вождя? Скажи нам, и мы решим, можно ли позволить ступить в наши земли.
Немного помолчав, я покачал головой.
– Нет. Его просьба только для ушей вождя.
Я рисковал. Отказывать шатанскому воину, стоящему на охране своих земель, – не самый лучший способ расположить его к себе. Но сообщи я им, что доктор аль-Баз собирается взять немного их крови, это вполне могло быть воспринято как враждебное действие. Лучше всего, чтобы профессор сам попросил вождя разрешения взять пробу крови у одного из людей его племени.
Через несколько молчаливых мгновений воин вернулся к своему товарищу и стал что-то обсуждать с ним.
– Что происходит, – шёпотом спросил профессор. – Что вы ему сказали?
В свой краткий отчёт я включил и объяснение рискованной игры, которую повёл.
– Полагаю, события могут развиваться тремя путями. Первый: они решат передать нашу просьбу вождю, и тогда вы получите то, чего хотите, если и дальше правильно поведёте игру. Второй: нас пошлют, и тогда мы просто повернёмся и уедем отсюда.
– Совершенно неприемлемо. Вернуться с пустыми руками я никак не могу. А каков третий путь?
– Они проткнут нас копьями, а потом порубят тела на кусочки и раскидают на съедение местному зверью. – Я выдержал паузу, чтобы сказанное дошло получше, и добавил: – Кроме голов, их они отвезут ночью в город и бросят у порога ближайшего дома.
– Вы шутите, ведь так?
Я не шутил. Не стоило рассказывать профессору о том, чем кончались для самоуверенных глупцов попытки без моего сопровождения проникнуть на территорию шатанов и что происходило с теми исследователями, которые переступали черту в общении с ними, он и без того был слишком напуган. Похоже, он понял, что я не преувеличиваю, потому что кивнул и отвёл взгляд.
Шатаны перестали совещаться. Не глядя на нас, они снова сели верхом на хаттасов. Я уже решил, что всё клонится ко второму сценарию, когда они направились к нам.
– Хасса, – сказал один из них.
То есть «пойдемте с нами».
И я облегчённо выдохнул. Значит, мы встретимся с вождём стойбища.

* * *

Со времени моего последнего визита стойбище изменилось. Когда шатаны перешли на кочевой образ жизни, их поселения являли собой группы складных шатров, которые быстро разбирались и перевозились на другое место. Но пробыв в этом оазисе довольно долго, аборигены, по всей видимости, решили тут закрепиться. Низкие глинобитные дома с плоскими крышами сменили многие шатры, а помосты вели к сооружаемой вокруг поселения каменной стене. Если у поселения имелось название, мне оно было неведомо.
Мы порядком устали и натёрли ноги, когда наконец добрались до места. Воины, конечно же, велели нам оставить джип, разрешив взять с собой рюкзаки. Всю дорогу они не спеша двигались верхом перед нами, лишь изредка останавливаясь и давая нам передохнуть. Нам они больше не сказали ни слова, а на подъезде к оазису один из них достал витую раковину, похожую на огромный аммонит, и протрубил в неё. В ответ раздался такой же сигнал. Мы обменялись с профессором настороженными взглядами. Теперь уже точно поздно было поворачивать назад, о нашем приближении все были оповещены.
Когда мы вошли через наполовину достроенные ворота внутрь ограды, утоптанные улицы были пустынны. Лишь привязанные перед жилищами хаттасы переступали с ноги на ногу. Все входы в шатры были задёрнуты, а узкие окна глинобитных домов закрыты ставнями. Но люди не покинули их, а лишь спрятались. Гнетущая тишина тревожила даже сильнее, чем копья конвоировавших нас теперь сзади воинов.
В центре поселения были артезианский колодец и площадь, с одной стороны которой возвышалось глинобитное здание внушительных размеров с деревянной башней, где мы увидели первого здесь шатана. Дождавшись, когда мы подошли к самому входу в здание, он поднёс к губам раковину и подул. Наши воины остановили своих хаттасов, спешились и жестом пригласили следовать за ними. Один из них отвёл в сторону тканое покрывало, служившее дверью, а второй провёл нас внутрь.
В комнате царил полумрак, только сквозь отверстие в потолке косо пробивался столб солнечного света. В воздухе стоял пряный аромат курений, кольца дыма плыли через световой столб и заставляли глаза слезиться. Вдоль стен стояло несколько шатанов со скрытыми под капюшонами лицами; точно можно было сказать только одно – все они были мужчинами, потому что женщин шатаны чужакам никогда не показывают. В тишине слышалась только мерная капель водяных часов: каждая новая капля означала, что протекли ещё две секунды.
Вождь сидел в центре комнаты. Кисти рук с длинными пальцами покоились на ручках вырезанного из песчаника трона, золотые глаза следили за нами сквозь пряди побелевших от времени волос. Никаких иных знаков власти вождя племени, кроме окутывавшего его духа всеобщего признания, заметно не было: он дал нам понять, что он тут главный, молча подняв, а затем опустив обе руки, а когда мы остановились, продлив молчание ещё на целую минуту.
Наконец он заговорил:
– Эсша шакай Хэмси?  (Зачем ты пришёл сюда, Рэмзи?)
Не думаю, что когда-либо видел его, однако вождь меня знал. Хорошо. Это немного облегчит переговоры. Я ответил на языке шатанов:
– Я привёл с собой человека, который хочет узнать больше о вашем народе. Это учёный человек, который учит и других, ищущих мудрости. Он хотел попросить тебя об одолжении.
Вождь перевёл взгляд с меня на доктора аль-База.
– Чего ты хочешь?
Я посмотрел на профессора.
– Что ж, теперь ваша очередь. Он хочет понять, чего вы хотите. Я буду переводить. Только осторожнее выбирайте слова… чтобы не задеть их гордость.
– Постараюсь. – Аль-Базу неплохо удавалось скрывать волнение. Он облизнул губы, собираясь с мыслями, и начал: – Скажите ему… скажите, что мне бы хотелось взять небольшую пробу крови у одного из членов его племени. Всего несколько капель. Мне это нужно, чтобы установить… то есть я хочу узнать… были ли у нашего и его народов общие предки.
Вполне уважительное изложение просьбы, на мой взгляд, поэтому я повернулся к вождю и повторил её без изменения. Единственным затруднением было слово «кровь», я не знал, как точно его перевести на шатанский, поскольку мы ни разу с аборигенами прежде об этом не говорили. Поэтому пришлось прибегнуть к описательному выражению «жидкость, текущая в нашем теле», указывая на вену на своей правой руке в надежде, что эта пантомима будет правильно понята.
Вождь понял верно. Он смотрел на меня с холодным негодованием, золотые глаза его сверкнули, губы на стоически спокойном лице сжались. Послышался ропот стоявших вокруг нас шатанов. Разобрать слов было нельзя, но тон был совсем не мирный.
Дело худо.
– Кто осмелился заявить, что шатаны и нашатаны имеют общих предков? – резко бросил вождь, сжав руки в кулаки и наклонившись вперёд. – Кто нашёл в себе дерзость заявить, что твой народ и мой хоть в чём-то похожи?
Я перевёл его слова доктору аль-Базу. Профессор чуть помедлил, потом заговорил, глядя прямо в глаза вождю, спокойным и размеренным голосом:
– Скажи ему, что никто в это не верит… Что это только гипотеза… догадка… и что я хочу либо подтвердить, либо опровергнуть её. Вот для чего мне нужен образец крови, чтобы установить истину.
Набрав в грудь побольше воздуха, я начал переводить объяснение профессора, в надежде что нам всё же удастся выбраться отсюда живыми. Вождь продолжал сверлить нас взглядом, но уже чуть спокойнее. Несколько мучительно долгих секунд он молчал. И наконец принял решение.
Из складок одежды он извлёк костяной кинжал, вытащив его из ножен. При виде острого белого лезвия сердце у меня ёкнуло, а когда вождь встал и двинулся к нам, я решил, что жизни моей настал конец. Но вождь остановился перед доктором аль-Базом и, по-прежнему глядя тому в глаза, поднял свою левую ладонь и провёл по ней лезвием.
– Возьми мою кровь, – сказал он, протянув ладонь доктору.
Тут перевода не потребовалось. Доктор аль-Баз быстро сбросил рюкзак с плеч и извлёк из него сначала шприц, но потом выбрал пластиковую пробирку. Вождь сжал кулак и доктор собрал его тёкшую меж пальцев кровь в пробирку. После этого он добавил туда из крошечного флакончика пару капель антикоагулянта, плотно закупорил пробкой и кивнул вождю.
– Передай ему, что я высоко ценю его доброту и что я вернусь, чтобы сообщить ему результат.
– Да ни за что не вернёмся!
– Передай, – повторил профессор, по-прежнему не отводя взгляда от вождя. – В любом случае он достоин узнать результат.
Обещать вождю вернуться мне хотелось тогда меньше всего, но я выполнил просьбу профессора. Шатан ответил не сразу, рука его опустилась, кровь капала на пол.
– Да. Возвращайтесь и расскажите, что вы узнали. При любом исходе, – сказал он наконец и вернулся на свой трон. – А теперь уходите.
– Хорошо, – прошептал я доктору, чувствуя, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди, – теперь, когда вы получили, чего желали, давайте скорее двигать отсюда, пока голова на плечах.

Через пару суток я уже сидел в баре казино «Джон Картер» и, потягивая коктейли текила-санрайз один за другим, время от времени скармливал монетки игре в видеопокер, перед которой сидел. Выходило, что, если не глядеть по сторонам, тут не так уж и худо, и выпивка бесплатная для тех, кто не жалеет четвертаков для игровых автоматов. По крайней мере, тем я себя успокаивал. На самом деле крикливая обстановка казино создавала ощущение безопасности. Конечно, этот Марс был сущей выдумкой, но по сравнению с тревожной реальностью, окружавшей нас два дня назад, тут было спокойнее.
Омар аль-Баз был у себя наверху, анализировал кровь вождя на привезённом оборудовании. Вернувшись в город, мы сразу же отправились в отель, но когда стало ясно, что профессору понадобится немало времени для его шаманства, я решил спуститься в бар выпить. Вероятно, стоило бы отправиться домой, но возбуждение от долгой обратной поездки ещё не улеглось, поэтому я дал доктору аль-Базу номер своего мобильного и попросил позвонить, когда он что-то выяснит.
Я сам себе удивлялся. Обычно по возвращении из поездки я только и мечтал скинуть с себя пропотевшую за несколько дней одежду, откупорить банку пива и понежиться в ванне часок-другой. А вот теперь торчу тут, поглощая коктейли и демонстрируя полное невежество в покере. Бармен уже на меня поглядывает, а официанты стараются приближаться с подветренной стороны, но мне плевать, что обо мне подумают. Это всё – поддельные марсиане, совершенно безвредные. А вот в присутствии тех, с которыми я встречался совсем недавно, за неверный взгляд можно было запросто расстаться с жизнью.
За все годы моих путешествий по неосвоенным землям я впервые перепугался до смерти. И не из-за тягот пустыни, а из-за тех, кто там жил. Никто из шатанов мне не угрожал ни в коей мере до того момента, когда вождь не вынул кинжала и не полоснул себе по ладони. Конечно, он сделал это, чтобы дать доктору аль-Базу немного крови, но его действия имели и другой смысл.
Это было предупреждение… а шатаны зря ими не разбрасываются.
Именно потому я и накачивался выпивкой. Профессора-то интересовал лишь добытый драгоценный образец, ни о чём другом он всю обратную дорогу и думать не мог, но я точно знал, что мы находились на волос от смерти, которая вряд ли была бы скорой и милосердной.
И всё же вождь дал кровь добровольно и даже попросил вернуться, когда профессор узнает правду. Это не укладывалось в голове. Почему, если сама мысль о родстве с людьми была для шатанов столь ужасающей, их мог заинтересовать результат проверки?
Я бросил в щель очередной четвертак, нажал на какие-то кнопки и снова выслушал сообщение о своём проигрыше, после чего стал озираться в поисках принцессы, которая принесла бы мне ещё один санрайз. Но, очевидно, у этой Деи, Тувии или Зазы наступил перерыв, потому что её нигде не было видно, и я уже решил попытать счастья в игре снова, как меня привлекло движение на большом экране над барной стойкой. Там шли новости, и как раз подоспело время метеопрогноза. Слов метеоролога слышно не было, но рука его указывала на изображение облачного скопления к западу от Риа Зефириа, двигавшегося через пустыню к каналу Лестригонов.
Судя по всему, в Мезогее, прилегающем к Рио Зефириа пустынном регионе, назревала песчаная буря. Летом – самое обычное тут дело, и мы зовём их хабубами. Это арабское слово, означающее песчаную или пыльную бурю, успешно перекочевало с Земли на Марс. С такой скоростью буря достигнет окраины Рио завтра к вечеру. Хорошо, что мы успели добраться, быть застигнутым на открытом месте в такую погоду никому не пожелаешь.
Мимо прошествовала официантка, поправляя бретельку своего бикини. Я поднял пустой бокал и выразительно покачал им из стороны в сторону, официантка изобразила улыбку и двинулась к бару за пополнением. Я начал шарить по карманам в поисках ещё одного четвертака, чтобы она убедилась в моём участии в игре, но тут зазвонил телефон.
«Джим, вы ещё здесь?»
– Да, тут, сижу в баре. Спускайтесь, профессор, выпейте со мной.
«Нет! На это нет времени! Поднимайтесь ко мне прямо сейчас! Мне необходимо вас увидеть!»
– Что случилось?
«Поднимайтесь скорее! Сами увидите!»
Когда я постучался в номер доктора, аль-Баз сразу же открыл дверь. Увидев в руке у меня бокал с коктейлем, он выхватил его и осушил залпом.
– Боже, – выдохнул он. – Как же мне этого не хватало!
– Принести ещё?
– Нет… но сможете угостить меня, когда мы приедем в Стокгольм. – Смысл его слов ускользнул от меня, но уточнить я не успел, поскольку он потянул меня в гостиную. – Смотрите! – воскликнул он, показывая на монитор одного из компьютеров, стоявшего на барной стойке. – Это невероятно!
Я подошёл и уставился на экран. Там располагались бесконечные ряды букв А, С, T, G в самых разнообразных сочетаниях и столбик пятнышек, похожих на тире, по правому краю. Пять строк комбинаций букв и пятнышек были выделены жёлтым.
– Ну-у, да, – сказал я. – Профессор, прошу прощения, но вам придётся…
– Вы не имеете ни малейшего понятия, что перед вами? – спросил он, и я потряс головой. – Это геном человека… генетический код, имеющийся в организме каждого человека. А вот эта часть, – рука, которой он указывал на выделенный участок, дрожала, – цепочки, идентичные частично секвенсированному геному из образца крови аборигенов.
– Они такие же?
– Совершенно. Ошибки нет… по крайней мер, компьютеры её не обнаружили. – Доктор аль-Баз набрал полную грудь воздуха. – Понимаете, к чему я веду? Гипотеза подтвердилась! Земная жизнь могла зародиться на Марсе!
Я продолжал глядеть на экран. До сего момента я не совсем всерьёз относился к предположениям доктора аль-База, слишком уж невероятными они казались. Но видя перед собой доказательство, я понимал, что, став фактом, оно может потрясти сами основы науки. И не только науки… самой истории, заставляя человечество пересмотреть представления о своём происхождении.
– Боже мой, – прошептал я. – Вы уже рассказали об этом кому-нибудь? Я имею в виду, на Земле?
– Нет, я испытываю искушение послать сообщение, но… нет, мне необходимо ещё раз подтвердить всё. – Профессор отошёл к окну. – Нам надо туда вернуться, – произнёс он ровным решительным голосом, глядя на огни города и за них, в темноту пустыни. – Нужно получить ещё одну пробу крови, у другого шатана. Если та же цепочка обнаружится и во втором образце – мы будем знать наверняка.
У меня по спине пробежал холодок.
– Не думаю, что это хорошая мысль. Вождь…
– Вождь сказал, что хочет узнать результат. Мы расскажем ему и объясним, что нам необходимо получить ещё один образец… совсем чуть-чуть… крови другого члена его племени, чтобы удостовериться. – Доктор аль-Баз оглянулся на меня через плечо. – Ведь это не слишком неразумная просьба?
– Не думаю, что он будет ей слишком рад, если вы об этом спрашиваете.
Он помолчал некоторое время, обдумывая мои слова.
– Что ж… тогда придётся пойти на риск, – сказал он наконец. – Если вас волнует оплата, я заплачу вам вдвойне за новую поездку… но мы должны отправиться как можно скорее. – Он продолжал глядеть в окно. – Наутро. Я хочу выехать завтра же утром.
Голова у меня уже совсем раскалывалась. Не надо было столько пить. Нужно было бы твёрдо сказать «нет», прямо сейчас. Но предложение оплатить новую поездку вдвойне было слишком щедрым, чтобы от него отказаться, деньги были мне нужны, это позволило бы оплатить жильё за два месяца вперёд. К тому же я был слишком пьян, чтобы вести спор.
– Хорошо, – сказал я. – Отправляемся завтра утром.

Вернувшись домой, я проглотил таблетку аспирина, сбросил наконец грязную одежду, принял душ и растянулся на постели. Но уснуть долго не мог. Лежал, уставившись в потолок, а в голове всё крутились мысли самого неприятного свойства.
Что предпримет вождь, после того как Омар аль-Баз сообщит о схожести крови шатанов и нашатанов до такой степени, что наши народы могут быть связаны кровным родством? Ему это не понравится, можно быть уверенным. Аборигены всячески старались не иметь ничего общего с земными пришельцами: стоило прибыть нашим первым кораблям, все специально удалились в самые неосвоенные районы и сделались кочевниками…
Но теперь они ведь перестали кочевать, верно? И тут значение виденного в их стойбище дошло до меня полностью. Это племя не только построило себе дома, но и возводило вокруг них стену. А значит, они собираются закрепиться там и предпринимают меры защиты. Они устали от нас скрываться и теперь окапываются.
Пока колонистов вполне устраивало существующее положение вещей, и на шатанов, полагая их избегающими общения дикарями, внимания никто не обращал. Однако, если люди поверят, что хомо сапиенс и хомо артезиан – родственные виды, всё переменится. У всех вдруг пробудится жгучий интерес. Вначале прибудут биологи вроде доктора аль-База и антропологи типа доктора Хорнера. И ладно бы… но вот вслед за ними потянутся все прочие. Историки и журналисты, туристические автобусы и фото-сафари; предприниматели, ищущие способа подсуетиться и срубить деньжат; миссионеры, пылающие стремлением обратить заблудшие души; и дельцы-застройщики, которые будут оттягивать друг у друга участки повыгоднее, с видом на живописные жилища аборигенов…
Шатаны не станут всего этого терпеть. Неизбежность дальнейшего развития событий станет ясна вождю в тот же момент, когда доктор аль-Баз поведает о своём открытии. Первым делом он прикажет воинам убить нас обоих. А потом…
Перед моим умственным взором предстали грядущие кошмары. Волна за волной шатанов обрушится на Рио Зефириа и другие колонии, гонимые твёрдым желанием навсегда избавиться от пришельцев. Конечно, вооружены мы были сильнее… но они возьмут числом и в конце концов захватят некоторое количество наших автоматов и научатся с ними управляться. Конечно, корабли доставят с Земли ещё солдат для защиты колоний, но история немилостива к завоевателям. Нас либо неуклонно начнут оттеснять, или же мы совершим геноцид, уничтожая целые племена и выгоняя единицы выживших ещё дальше в пустыню.
В любом случае исход неизбежен. Война придёт на планету, названную именем бога войны. Красная кровь прольётся на красный песок, человеческая и марсианская.
Надвигался ураган. И тогда, вспомнив о другом урагане, я понял, что должен сделать.

Через два дня меня нашли в пустыне, едва держащимся на ногах, целиком покрытого красной песчаной коркой, кроме участков вокруг глаз, где их защищали очки, отчего я стал похож на нелепого енота. Обезвоживание довело уже до помрачения сознания.
Нашли меня одного.
По иронии судьбы обнаружил меня другой проводник, сопровождавший семью из Миннеаполиса на прогулку в пустыню сразу за пределами Рио Зефириа. Едва завидев их, я упал без сознания и поэтому не помню, как они донесли меня до «Лендровера» проводника. Помню лишь пленительный вкус свежей воды в пересохшем рту и ангельски голубые глаза девушки, державшей мою голову на коленях всю тряскую дорогу до города.
Я ещё не встал с больничной койки, когда ко мне пришли с допросом из полиции. К тому времени я уже набрался сил, чтобы довольно внятно рассказать о произошедшем. Как любая правдоподобная ложь, моя основывалась на неопровержимых фактах. В пустыне вблизи гор нас неожиданно накрыл хабуб. Ослеплённый песчаными вихрями, я налетел на большой камень, и джип перевернулся. А потом, когда мы с доктором аль-Базом выбрались из машины, то сразу потеряли друг друга из вида. Я рассказал, как мне удалось найти укрытие с подветренной стороны скалы. И как профессор пропал в песчаной буре.
Каждое слово было правдой. Я лишь умолчал о некоторых деталях. О том, что я намеренно выехал в пустыню, хотя и знал о приближении хабуба, а потом, когда горизонт за западе окутался алой пеленой, настоял на продолжении пути, уверяя доктора аль-База, что нам удастся обогнать ураган. Я не стал говорить копам, что захватил только одни защитные очки с шарфом и не проверил, предпринял ли профессор необходимые меры защиты. И им не было надобности знать, что я намеренно наехал на тот камень, хотя без труда мог его объехать.
Рассказывая, как я слышал прерывающиеся крики Омара аль-База, который пытался звать меня в жалящей красной мгле, я разрыдался. И это было искренне. Я только не упомянул, что доктор аль-Баз прошёл в трёх метрах от моего укрытия, где я сидел в очках, замотанный шарфом. Что я так и продолжал сидеть молча, когда его смутный силуэт со слепо протянутыми вперёд руками проковылял мимо, а его рот и нос забивало песком, лишая дыхания.
Плакал я непритворно. Профессор мне нравился. Но добытые им знания делали его слишком опасным.
В качестве алиби моя история вполне сработала. Поисковый отряд обнаружил в пустыне перевёрнутый джип. Покрытое слоем песка в несколько сантиметров толщиной тело профессора Омара аль-База, упавшего ничком, было найдено в пятнадцати метрах оттуда. Ветер, конечно, замёл все следы, поэтому не было никакой возможности сказать, как далеко от меня он находился.
Это сняло все вопросы. Смерть профессора аль-База была сочтена несчастным случаем. С моей стороны не было никакого мотива для убийства и никаких признаков мошенничества. Если меня и можно было в чём-то обвинить, то разве в безответственной неосторожности. Что, конечно, бросало тень на профессиональную репутацию. И, собственно, всё. Расследование было официально закрыто в тот день, когда меня выписали из больницы. И тогда я осознал две вещи. Во-первых, что убийство мне сошло с рук. А во-вторых, что оно было далеко не идеальным.
Доктор аль-Баз не захватил с собой образец крови вождя, а оставил его в своём номере. Как и всё оборудование. Туда входили и компьютеры, с помощью которых он проводил анализ, в чьей памяти хранились результаты, а также заметки, которые он мог оставить. Собственно, с собой в поездку профессор захватил только ключ от номера… который я не подумал забрать с мёртвого тела.
Проникнуть к нему в номер я не мог – это тут же бы возбудило подозрения. Поэтому мне осталось лишь наблюдать из вестибюля гостиницы, как через пару дней носильщики выкатили тележку с оборудованием, вновь упакованным в контейнеры для транспортировки, сначала на шаттле из космопорта на Деймос, а оттуда на лайнере на Землю. Через несколько месяцев они попадут в руки университетских коллег профессора. Те откроют файлы, проверят последние записи, узнают об открытии погибшего доктора и изучат полученный им образец. И тогда…
Что ж. Тогда и увидим, верно?
И вот я сижу один в баре по соседству с домом, пью и жду, когда грянет буря. А в пустыню больше не езжу.

Мэтью Хьюз

Мэтью Хьюз родился в Англии, в Ливерпуле, но большую часть жизни провел в Канаде. Он работал журналистом, официальным спичрайтером в министерствах юстиции и окружающей среды Канады, затем как свободный корпоративный и политический спичрайтер провинции Британская Колумбия, перед тем как полностью перейти на положение писателя. При ясно прослеживаемом и значительном литературном влиянии Джека Вэнса Хьюз создал себе репутацию, убедительно детализируя невероятные приключения таких не слишком озабоченных следованию правилам героев, как преступный гений со Старой Земли (Вэнса) Лафф Имбри, который действует в эпоху как раз перед Умирающей Землей Вэнса в серии романов и повестей, включающей «Fools Errant», «Fool Ale Twice», «Black Brillion», «Majestrum», «Hespira», «The Spiral Labyrinth», «Template», «Quartet and Triptych», «The Yellow Cabochon», «The Other», «The Commons», и три сборника рассказов – «The Gist Hunter and Other Stories», «9 Tales of Henghis Hapthorn», and «The Meaning of Luff and Other Stories»… В последние годы он обратился к городскому фэнтези и написал трилогию «To Hell and Back: The Damned Busters», «Costume Not Included» и «Hell to Pay». Он также пишет детективы под именем Мэтт Хьюз и новеллизации как Хью Мэтьюз.
В этом осеннем рассказе, предлагаемом вашему вниманию, он показывает нам, что каждый видит тот Марс, какой ему и видится в мечтах, – и, возможно, получает от Марса то, что заслуживает.

Мэтью Хьюз
Гадкий утенок

Почти целый час времени и ушел на езду среди голубых холмов, отделяющих базовый лагерь от костяного города. На самих высоких местах этой сильно петляющей древней дороги из белого щебня и без того разреженная марсианская атмосфера явственно ощущалась еще более разреженной. Он медленно набрал полные легкие марсианского воздуха, а черные точки уже пританцовывали на периферии зрения, и на крутых участках он испытывал беспокойство, вписывая в извивы дороги джип горнодобывающей компании «Нью-Арес».
Он бы мог доехать в три раза быстрее и гораздо безопаснее – параллельно высохшему каналу по заглаженному, как стекло, дну моря. Затем он мог бы пронестись пятнадцать миль по его затянутой ковром пыли поверхности к плато, огороженному волноломом, который не видел прибоя уже десять тысяч лет. Башни мертвого марсианского города стояли как застывшие фигуры нерешенного шахматного этюда, белые против тускнеющих небес. В том месте, где город выходил к берегу, вдоль дороги, по обе её стороны в ряд стояли приплюснутые, приземистые строения, без окон, но со сводчатыми дверями из обветренной бронзы. Могли ли это быть гробницы? До сих пор оставалось неизвестным, как марсиане поступали с умершими. Его раздумья на этом месте прервал короткий писк наручного браслета радиосвязи, брошенного им на пассажирское сиденье, и голос Реда Боумена произнес:
«База – Мэзеру, приём».
Он подхватил браслет, нажал на тангету микрофона и ответил:
«Мэзер, приём».
«Скоро прибудете на место?» – спросил руководитель команды. Мэзер уловил в его голосе нотки подозрительности.
«Как раз сейчас въезжаю в город».
Какое-то время радиобраслет молчал, а затем заговорил:
«Где тебя только носило? Ты должен был быть на месте уже час назад».
«Я поехал через холмы».
«Это зачем?»
«Думал, так может быть быстрее. По карте казалось, что короче».
Мэзер кривил душой. Причина была в ином: он хотел ехать по совершенно пустой дороге. Ему хотелось хоть на короткое время иметь возможность представить и почувствовать себя единственным землянином на всем Марсе, а не так, как сейчас, единственным археологом.
Радиобраслет вновь, с легким потрескиванием, обратился к нему:
«Мы должны идти по графику, умник. Сейчас следует надежно установить транспондеры, а затем живо сюда, мучо-мучо пронто».
Боумен не сказал в конце «приём», но Мэзеру уже хотелось подтвердить получение информации и выйти из связи, когда голос шефа продолжил:
«И обратно на базу, по дну моря, без выдумок. Разобъёшь джип – сразу собирайся в обратную дорогу, на Землю, на первом же корабле, с удержанием всех выплат и премий».
«Принял. Сеанс связи окончен», – ответил Мэзер. Он отложил радиобраслет и направил машину в открытый проезд между колоннами в виде двойных спиралей, вырезанных из кости, к небольшой площади, обставленной двухэтажными белыми строениями с узкими прорезями окон и дверных проемов.
Марсиане выглядели легкими и грациозными, с бронзовой кожей и золотистыми глазами, они часто надевали маски, когда куда-то выходили: мужчины – серебряные или голубые, женщины – малиновые, дети – золотые. Когда-то, еще на Земле, он рассматривал снятые издалека видеоматериалы тех самых первых экспедиций, которые не вошли в историю как успешные по не выясненным до конца причинам. Полученных же с более близкого расстояния постконтактных изображений того времени марсиан не имелось, из-за разразившейся между третьей и четвертой экспедициями эпидемии терраны – болезни, к которой у тех не было иммунитета и которая убила их почти поголовно в течение нескольких недель. То, что потом нашли в их домах, напоминало высохшие листья на истонченных сухих ветках-косточках, пол был усеян грудами таких костей.
Мэзер лелеял мысль о встрече с марсианами, хотя и знал, какими они могут быть странными. Учёные склонялись к мнению о преобладании у них телепатического контакта, хотя манера мышления у них явно была перпендикулярна человеческому здравому смыслу.
Временами рассказывали истории о выживших марсианах, которых встречали в уединенных местах, вроде голубых холмов позади него. Ещё одна причина, по которой Мэзер выбрал как раз эту дорогу, ведь всё может быть. Он сидел в джипе и внимательно рассматривал всю видимую ему часть города.
«Сначала получи хорошее общее представление о картине в целом, – советовал ему научный руководитель, – перед тем как погрузиться в детали. Тогда они быстрее начнут складываться в закономерности и тебе удастся избежать долгого блуждания по тупикам».
Площадь обладала единственной заметной достопримечательностью. В центре, окруженная открытым пространством, располагалась внушительных размеров круглая конструкция из четырёх поднимающихся друг над другом концентрических колец из белого материала, который скорее всего был костью, поэтому мертвый город и назвали «костяным».
Наверху из самого маленького верхнего кольца виднелась по центру бронзовая труба. Вытекающая из нее вода могла бы образовывать первый из четырех уровней водного каскада, затем ниспадать через край, заполняя поочередно каждый следующий уровень. Впрочем, ни капли жидкости не выпадало здесь уже многие тысячелетия, эта часть Марса считалась брошенной, после того как моря высохли, а дожди, огладившие некогда местные холмы, перестали добираться сюда от зеленых вод.
Закончив свой обзор, Мэзер выбрался из джипа, прицепил радиобраслет к поясу и подошел к самому ближайшему строению. Входная дверь была слегка приоткрыта, но ему пришлось распахнуть её полностью, чтобы хоть как-то протиснуться внутрь. Он оказался в круглом фойе, декорированном по кости сетью линий из меди, когда-то поблескивающих, теперь же матово-зеленых, инкрустированных в белую твердь. Некоторые из них были прямыми, другие изогнутыми. Они пересекались под странными углами и вызывали у Мэзера зрительное ощущение намечающихся и исчезающих трёхмерных образов. Появилось впечатление наваливающейся, обволакивающей его глубокой тишины среди и без того безмолвного мертвого города. По мере того как он продолжал пристально всматриваться, пытаясь понять смысл образов и форм, заключенных в этой матрице, линии начали двигаться согласно своему внутреннему ритму. Нарастало головокружение. В какой-то момент он увидел перед собой бесконечную глубину открытого пространства, и в следующий миг чуть было не начал туда падать.
Вскинув руки, он плотно прижал ладони к глазам и стоял так, пока медленно не досчитал про себя до десяти. Когда он отвел ладони, перед глазами стояла прежняя картина множества зеленовато-синих линий из вкрапленной в кость меди. Но они немедленно возобновили свое движение. Мэзер решительно перевел взгляд вниз на пол, где свивались спиральные узоры из золотой и серебряной мозаики – потускневшие, наполовину засыпанные марсианской пылью, набившейся через дверной проем. По крайней мере, хотя бы эти узоры стояли на месте. Радиобраслет опять зашипел и пискнул.
«База – Мэзеру, – произнес голос Боумена, – мы не наблюдаем ни одного сигнала транспондера».
Мэзер выбрался наружу.
«Я в самом городе, как раз сейчас определяю наиболее подходящие места», – ответил он.
Задние сиденья джипа были сняты, их место занимали большие деревянные ящики с крышками на защелках. Внутри, в упаковочных гнездах находилось несколько дюжин небольших черных плашек, каждая из которых и являлась транспондером с телескопической стальной антенной, вытягивающейся из верхней панели, и красным тумблером включения. Задача Мэзера состояла в создании из этих устройств некоего подобия сети. После размещения каждого из них ему вменялось в обязанность перебросить тумблер в рабочее положение. Транспондеры предназначались для трансляции сигнала, который должен был намечать план древнего города и переносить его в электронный мозг гигантской гусеничной машины, которая, скорее всего, уже сейчас внушительно выползала из базового лагеря, направляясь к высохшему морю. Сегодня её со всеми предосторожностями опустят на дно высохшего моря и погрузят на платформу многоколесного транспортера. Завтра вся эта конструкция преодолеет оставшуюся часть пути до костяного города, где машину выгрузят у основания покатой рампы с лесенкой наверху, откуда, по-видимому, древние марсиане когда-то отплывали на своих сверкающих кораблях.
После чего этот левиафан медленно и тяжело въедет в сам город, раздвинет свои гидравлические захваты и начнет крошить костяной город, участок за участком, своей механической пастью. Этот мегаагрегат станет перемалывать город, дом за домом, сепарируя и отделяя металлы и камни от кости, основного материала, из которого марсиане и построили это место. Ничего не стоящие камни будут извергаться тут же, металлы – прессоваться и выходить в виде кубических блоков.
Металлы, конечно, представляли ценность, но тут дело было в кости. Она будет измельчена, размолота и загружена в прицепной трейлер позади этого механического чудища. Когда трейлер наполнится, его отцепят и на его место станет другой. Нагруженный трейлер присоединят к трактору, и восьмиколесник отправится в путь через сухое море, пока не достигнет марсианской сети каналов и дорог. Затем груз доставят к одному из вновь выстроенных землянами городов, где его распределят по фермерским хозяйствам: марсианская почва, хоть и простояла тысячелетия под парами, плодородия так и не восстановила.
Кости из остовов марсианских городов послужат основным удобрением будущих урожаев для десятков тысяч землян, прибывающих с каждым месяцем на армаде серебристых ракет, что прошивают туда и обратно темное пространство межу мирами.
Мэзер был из самых недавно прибывших. Он не сумел раздобыть поддержку для прилёта на Марс в качестве археолога. Этот новый-древний мир нуждался в кряжистых пионерах-первопроходцах, а не в яйцеголовых очкариках, так ему и сказали. Археологи протестовали против разрушения древних марсианских городов, и поэтому компания постоянно заботилась о том, чтобы не подпустить их даже близко.
И тогда Мэзеру пришлось придумать резюме, которое, правда, не выдерживало самой поверхностной проверки, но… добывающая компания «Нью-Арес» набрала доходных контрактов и остро нуждалась в людях для разработок костяных городов. Мэзер вылетел следующей же ракетой. Перелет был долгим, скрыться там было некуда. Люди, с которыми он должен был вместе работать, быстро вычислили, что Фред Мэзер, в отличие от них, не прибыл, как они, из угольных шахт Кентукки или с нефтяных полей западного Техаса.
Его руки были слишком нежными и шея недостаточно загрубелой. Руководитель команды, Ред Боумен, ветеран аляскинских золотых приисков, сразу определил его как городского домашнего мальчика, подрядившегося на работу, которая немилосердна к новичкам.
Мэзер работал быстро, проходя город по определенным направлениям и размещая транспондеры согласно сетеобразной схеме, полученной аэрофотосъемкой с собственной ракеты компании «Нью-Арес». Через два часа после начала он перебросил в рабочее положение переключатель на последнем установленном устройстве и затем вернулся туда, где оставил джип.
Он поднял капот, снял патрубок с карбюратора и всыпал щедрую щепоть марсианской пыли в поплавковую камеру. Затем связался по радио с базой: сообщить, что транспортное средство работает с перебоями, – он подозревает засорение карбюратора или топливопровода, – поэтому он останется здесь в городе на ночь и устранит неполадки к утру.
«Не хотелось бы перевернуться на джипе при возвращении в темноте, – сказал он. – Тут дороги могут довольно сильно обледеневать, как я слышал».
Боумен отсутствовал из-за перерыва на ужин. Оператор ответил:
«Информацию принял. Свяжемся с вами завтра. База, конец сеанса».
При теряющем яркость солнечном освещении Мэзер стал копаться под передним сиденьем джипа и извлёк из выдвигающегося отсека видавшую виды экспедиционную сумку, где хранился его полевой журнал, и мощный фонарик.
– О’кей, – сказал он себе, – посмотрим, чего мы можем достичь.
Бессмысленно было говорить директорам и акционерам горнодобывающей компании «Нью-Арес», какое бесценное сокровище представлют собой костяные города Марса. Бухгалтеры и инженеры «Нью-Арес» уже исчислили весь доход: эти города были для них бесценны только поскольку за них никакой цены не пришлось платить, однако прибыль от их утилизации, как богатого месторождения, изначально уже могла оцениваться в десятки миллионов долларов с перспективой быстрого роста до сотен миллионов. Представлялось вероятным в случае, если поток колонистов на Марс останется стабильным и обнаружатся другие костяные города, – чистый доход компании «Нью-Арес» мог достичь и миллиарда.
– Только представь себе, – говорил один из его соконтрактников во время перелета, когда они покачивались в рядом подвешенных гамаках пассажирского отсека. – Миллиард долларов. И мы собираемся быть частью этого.
– Да, – ответил Мэзер. – Надо же.
Марсиане в основном строили свои города из камня и металла, самоцветов и стекла. Они пускали воду по проделанным в полу протокам – для охлаждения комнат и, как Мэзеру представлялось, своих изящных и стройных ножек, а также для гидропонного выращивания фруктов прямо в стенах домов.
Но в некоторых областях планеты в определенный период это было особым стилем, а возможно, так требовал ритуал – строительство велось из кости. Марсианские архитекторы создавали стены и перекрытия домов из тонких костяных панелей, которые, должно быть, получали срезанием тонких слоев, наподобие древесины ценных пород, каких-то огромных костей гигантских морских обитателей. Иногда огромные ребра и кости конечностей использовались целиком как структурные элементы, декоративно обрезанные с квадратным или круглым сечением, доведенные обработкой до нужного размера, часто в виде резных орнаментированных колонн и фризов. А в перемолотом виде этот костяной материал соединялся с негашёной известью для получения прочного бетона для дорог и порогов домов.
Возведенные из кости дома были наполнены воздушно-легким и равномерно рассеянным мягким светом, не отбрасывавшим теней. Этот материал обладал также пористостью, так что комнаты дышали даже и при плотно закрытых бронзовыми ставнями узких окнах. Стены также обладали способностью больше поглощать, чем отражать звук; Мэзер представил себе приглушенные беседы в марсианских комнатах, где даже гомон и шумные игры золотоглазых детей притихали и умиротворялись.
Он наугад заходил в дома, быстро проходил по пустым коридорам, чтобы осмотреть комнаты и спальни. В основном везде было пусто, обитатели этих жилищ собирались в дорогу явно не в спешке. Изредка он находил кое-что из мебели – по преимуществу костяной с металлическим каркасом, менее долговечные деревянные части давно уже рассыпались.
В углу одной из комнат, наверху, он нашел костяной стол с беспорядочно лежавшими на нем марсианскими книгами. Он слышал о таких: страницы из тонкого серебра испещрены змееподобными символами, что нанесены несмываемыми голубыми чернилами. Никто еще пока не смог прочесть их, хотя кому-то, по слухам, все-же удалось, и он сошел с ума. Ряд последовавших убийств замалчивались.
Мэзер пролистал книги, но ничего не смог отметить, кроме изящного вида и тонкой работы. Он остановил взгляд на одной из страниц и всматривался в нее почти минуту, ожидая, не начнут ли его затягивать закручивающиеся и изгибающиеся узоры символов, как это случилось в зале со стенным декором, при этом приготовившись отбросить книгу, если начнется что-то необычное. Но ничего не произошло. В итоге он уложил эти артефакты в свою сумку – вопиющее и преднамеренное нарушение условий подписанного им контракта – и вышел наружу.
Город спускался по пологому склону, от равнин к тому месту, где когда-то было море; скальные уступы, на которых он был возведен, также сходили на нет, по направлению к теперь уже исчезнувшим волнам. На кончике мыса марсиане устроили широкую площадь, на этот раз – без фонтана. Площадь вымостили тысячами мозаичных плиток, их первоначальные яркие цвета и краски выцвели на солнце до светло-пастельных оттенков, так же, как и фигуры, составленные из них и окаймляющие площадь: стилизованные волны и морские корабли под парусами, голубые на бронзовом фоне, окружили гигантское извивающееся морское существо с огромными глазищами и треугольными плавниками.
Широкий лестничный марш со ступеньками из костяного бетона вел вниз от этого просторного открытого места к гавани бывшего городского порта, где два полукруглых причала образовывали защищенное водное пространство, сообщающееся с морем через неширокий проход, где лишь двум марсианским блистающим, со стремительными обводами, кораблям можно было разминуться.
Строения, стоящие по краям этой площади, были величественней тех домов, куда он заходил до сих пор. Входы здесь закрывали широкие металлические двери с резными колоннами по бокам. Створки дверей были покрыты выступающей вязью змееподобных букв. В отличие от предыдущих домов, эти двери были плотно затворены.
Археологу естественно интересоваться эпизодами непонятного поведения в истории исчезнувших народов. Придерживались ли марсиане в день, когда они покидали свои дома, обряда, предписывавшего им оставлять дверь навсегда открытой? Дополнялось ли это требованием запечатать врата и входы в общественные здания, обычно, как предполагал Мэзер, широко распахнутые?
Он не знал ответа, и неизвестно, узнает ли, но с немалым удовольствием представит ряд обоснованных спекуляций в статьях для научных журналов, когда наконец вернется на Землю, единственный среди всех своих коллег с таким уникальным полевым сезоном. С дрожью от приятного волнения Фред Мэзер взялся за выступы на створках бронзовых дверей и потянул их на себя.
Врата легко раскрылись, и он вошел в просторное, залитое светом пространство. Внутри здание представляло единый объем, перекрытый высоко сверху куполом из тончайшей полупрозрачной кости, и мягкий ровный свет освещал множество рядов сидений, спускавшихся амфитеатром от входа до плоского дна. Там возвышался огромный куб из белого камня, плоскость его верхней грани находилась чуть выше уровня сидений верхнего ряда.
Обращённая к нему грань была украшена сложной замысловатой резьбой с инкрустациями из позеленевшей меди, наподобие той, что встретилась ему в первом доме, куда он заходил. Геометрический узор притягивал взгляд, и его шаги невольно замедлились. Он уселся в кресло примерно на полпути к основанию чаши амфитеатра. На этот раз он собирался подробно изучить эффект. Отведя взгляд в сторону, он достал свой полевой журнал, отстегнул ручку от пружинки переплета и глубоко вздохнул.
Затем снова взглянул на куб. Как он уже успел заметить, на какой бы фрагмент узора он ни смотрел, его взгляд неизменно притягивался к центру и переходил на него. Внезапно двумерное изображение открылось в глубину, и, не пытаясь уклониться и избежать продолжения, он стал пристально всматриваться в эту глубину.
Не в силах отвести взгляд, он поднял руку перед собой до уровня глаз, а затем использовал её для перекрытия изображения, чтобы вкратце описать эффект. В один из моментов он снова приподнял руку, посмотреть, сможет ли он набросать эскиз этого геометрического узора, выполненного зеленым по белому – однако немедленно возобновился эффект втягивания, на этот раз еще более сильный, – и ему снова пришлось руками плотно до темноты закрывать себе глаза, во второй раз с тех пор, как он обнаружил этот эффект.
Из сумки пискнул радиобраслет. Мэзер не обратил на это должного внимания, продолжая писать. Раздался голос Реда Боумена, резкий и неуместный в атмосфере марсианского дома.
«База – Мэзеру, приём».
Археолог игнорировал эти обращения, продолжая делать записи. Он ощущал предчувствие открытия чего-то нового и удивительного, приобретение качественно нового, трансформирующего обычные знания, перехода от «невероятного» к «очевидному».
Голос Боумена снова нарушил ощущение момента. Мэзер полез внутрь сумки выключить радио, но череда соображений остановила его порывистое движение – если он не ответит, то могут счесть, что с ним произошёл несчастный случай, и прибудут спасать, а тогда захотят увезти его отсюда… от этого… неведомого, что может его наполнить…
«База – Мэзеру, у тебя всё в порядке?»
Он включил микрофон.
«Мэзер – базе. Какой вопрос?»
«Почему так долго не было ответа?»
Ложь получилось гладкой:
«Промывал карбюратор. Нужно было протереть руки, прежде чем браться за радио».
Наступила тишина. Он так и видел недовольное лицо Боумена, переваривавшего информацию, пропуская её через фильтры своего нескрываемого недоверия к желторотому новичку, который вызывал у него неприязнь, подобно всем прочим фредам мэзерам этого мира, белоручкам, изъясняющимся многосложными словами и длинными предложениями. Ему, вероятно, всегда казалось, что люди вроде Мэзера тайно припрятывают книги, которые следовало бы сжечь на большом публичном костре, которые Боумен отлично помнил из детства, когда правительство решило избавить людей от всякой чепухи.
Наконец Боумен сказал:
«У нас могут быть проблемы с доставкой комбайна по рампе на дно моря завтра. Спуск круче, чем казался. Поэтому прибытие может быть не по графику».
«О’кей, – ответил Мэзер, – это на мне никак не скажется».
«Но мы все будем заняты. Так что, если не сможешь завести джип, некому будет пока подъехать за тобой».
«О’кей».
«Или подвезти еду и питьё».
Мэзер пожал плечами.
«У меня есть сэндвичи и примерно галлон воды. Запасов хватит».
«Ну что ж, дело твоё, – произнес Боумен. – Я бы не задерживался в тех местах. Люди там видели привидения».
Он выключил радиобраслет и забросил его обратно в сумку. Затем методически довершил свои полевые заметки. Всё это время он прикрывал глаза от куба с геометрическими узорами и фигурами. И вот теперь, затаив дыхание, произнес: «Хорошо, начали».
И решительно опустил руку. Казалось, геометрический узор потянулся к нему навстречу. Непроизвольно выдохнув, Мэзер кивнул и тут же изумлённо ахнул.

То был знаменательный вечер накануне Единения с морем. Перед тем как спуститься на площадь в гавани, он пригласил соседей отужинать. Жена приготовила яства и вынесла на золотых тарелках во внутренний дворик, где они сидели на костяных креслах и пили настойку на плодах деревьев из их сада.
Беседа велась неторопливо и размеренно. Как и все близкие соседи, эти две супружеские пары дружили семьями. Они обсудили общих знакомых; мужья сравнивали свои ожидания от нынешнего сезона охоты на холмах, жены выясняли детали представлений, которые собирались посетить, – большей частью возобновленные, хотя все ждали и новой пьесы драматурга из-за моря с растущей репутацией автора, сознательно провоцирующего аудиторию.
Когда трапеза была закончена и завершающий тост произнесён, они отправились на фестиваль по уже вечереющим улицам в свете хрустальных факелов и влились в потоки золотоглазых горожан, одетых в праздничные одежды. Все были без масок, в этот вечер не подобало скрывать чувств. Приморская площадь сплошь заполнилась народом. Весь город пришел сюда. Самым старшим предоставлялись места на ступеньках близстоящих зданий, самые маленькие сидели на плечах своих родителей, таким образом, все могли быть свидетелями Единения. Группа музыкантов играла фестивальный гимн, и толпа раскачивалась в лад древней мелодии.
Когда стихли последние ноты, все повернулись к гавани. Лодки, которые обычно сновали по круглой акватории порта, выстроились у причальных стенок, пришвартованные к бронзовым кольцам либо друг к другу, оставив открытой прямую широкую полосу водного пространства от ступенек лестницы к морю, к несомкнутым дугам двух молов.
Один из музыкантов взял протяжную, волнующе вибрирующую ноту на своей многострунной лире. Все на площади, как по команде, повернулись вперед. И в унисон запели, от каждого исходил звук, средний между вздохом и стоном. Звуки сливались в единый тон, который нарастал не столько по громкости, сколько по чистоте. Этот чистый тон поднимался над всей площадью, словно невидимый туман, нисходил потоком по ступеням лестницы и далее растекался над гаванью и над всем морем. И вместе с ним разносился призыв. Минуты шли за минутами, уже складываясь почти в час, а звук не ослабевал, все больше сливая собравшихся в едином призыве. Затем невдалеке от входа в гавань спокойное летнее море плеснуло: раз, потом другой. Треугольный хвост поднялся и плашмя, плавно, с мягким всплеском опустился в воду. Показалась темная влажная спина, и затем исчезла, чтобы снова появиться уже в полосе водного пространства между двумя рядами лодок.
Монотонное пение звучало теперь мощнее. Золотые глаза ярко сияли в мерцании факелов. Волна накатилась на нижние ступени лестницы, а когда вода потекла назад, море расступилось. Широкоротая голова восстала оттуда, глаза размером с обеденное блюдо отливали не золотом, но напоминали темные халцедоны, обрамленные серебром.
Хвост морского чудовища сильно бился и своим движением приподнимал его голову и передние плавники над водой на ступени лестницы. Монотонное пение звучало неотступно. Хвост работал бешено и, упершись о дно, вытолкнул извивающееся тело; оно то выгибалось дугой, то выпрямлялось, и по мере того как морская вода стекала с темной бороздчатой кожи обратно в море, призываемое животное продвигалось по ступеням вверх, пока его голова не легла на мозаичное панно площади.
Наступила тишина. Женщины забрали детей и отвели их к тем, кто был постарше, в то время как мужчины, сходя по ступенькам лестницы, обступили морское чудовище с обеих сторон. Над городом висело черное небо со звездами, напоминающими костяную крошку. Музыкант ударил по другой струне. Мужчины извлекли кривые ножи и застыли в ожидании финальной ноты.

Фред Мэзер очнулся и обнаружил себя в почти полной темноте на верхних ступеньках лестницы над бывшей гаванью. Звёзды и две небольшие луны давали немного света, в котором костяной город виделся лишь бледными туманными очертаниями краешками глаз, но когда он попробовал посмотреть на строения прямо, то не увидел почти ничего. Небо над ним чернело, как и в его видении, но вблизи горизонта он мог разглядеть небольшое, зеленоватого цвета сферическое тело, Землю.
Он не знал, как долго находился на этих ступеньках, но его уже пробрал озноб от гуляющего по дну мертвого моря ветра. Дрожа от холода, он принялся растирать съёжившуюся кожу на оголенных по локоть руках.
Надо было все записать. Он смог отыскать дорогу обратно к амфитеатру и к тому сиденью, где оставил походную сумку. Полевой журнал отсутствовал, но фонарик находился на месте. С помощью его яркого луча Мэзер обнаружил свой переплетенный пружинкой полевой журнал далеко за пределами здания. Он лежал на мозаичных плитках площади, закрывая глаз мозаичного изображения морского зверя. Наклонившись за ним, Мэзер чуть поодаль нашёл и ручку.
Но когда он присел на ступеньках продолжить свои заметки при свете фонарика, записи чернилами на бумажных страницах вдруг показались ему несколько странными. Прямые и кривые линии не хотели никак складываться в слова, вместо этого они представлялись бессмысленными сочетаниями каких-то куриных следов и царапок, умение читать вдруг сделалось зыбким и неуверенным.
В уме опять стали всплывать зримые воспоминания фестиваля: принесение в жертву морского животного, ритуально-торжественное нарезание его мяса и завертывание еще кровоточащих кусков в отрезки материи, заранее принесенные женщинами, расходящиеся по домам жители города, кости морского животного, оставленные на попечение тех, кому предоставлялась такая честь.
И что-то еще. Он не мог понять, откуда у него такая уверенность, но он знал – это Единение с морем было последним, из морских вод больше некого было призывать. Он напряженно пытался найти словесные формулировки для выражения обретенных знаний и записать эти слова буквами, синими чернилами по бумаге. Но привычный навык не возвращался.
В конце концов он бросил эти попытки и двинулся обратно в амфитеатр, освещая дорогу фонариком. Инстинкт подсказал ему не идти к прежнему месту, а сесть перед другой гранью куба. Стоило лишь глянуть на новую матрицу инкрустированных линий, как Мэзер сразу же ощутил, что падает в…

Их было четверо друзей детства, ныне возмужавших и достигших зрелости. Они упорно работали над собой, соревнуясь друг с другом и подбадривая один другого. И это принесло свои плоды. Они стали триумфальными победителями ежегодных игр и поэтому получили почетное право открыть охотничий сезон на голубых холмах над костяным городом.
Они быстро двигались цепочкой по тропе, известной им еще с детства, когда они играли на ней в то, что сейчас им предстояло совершить. Они знали каждый изгиб и каждую складку этой местности, каждый скальный отрог, каждый уступ, каждую долину и знали об особом укромном месте, где птицы укрываются на протяжении всего дня, а в сумерках вылетают, оставляя за собой трассирующий огненный след, рассыпая искры наподобие красного снега.
Уходящая в высоту длинная и тонкая расщелина, образовавшаяся миллионы лет тому назад, служила входом в пещеру. Её расположение позволяло увидеть расщелину только с одной точки. Однако они вчетвером знали нужные ориентиры. И найдут сгрудившихся внизу пещеры, словно горстка угольков, тесно прижавшихся друг к другу спящих птиц.
Четверо охотников подползли ко входу в пещеру с проволочными сетями наготове. По-прежнему один за другим, ободрав себе грудь и спину об камни – мальчиками это им удавалось легче, – они протиснулись в темное пространство пещеры. С затаённым дыханием обступили со всех сторон спящую добычу. И затем по сигналу самого старшего из них бросили несколько сетей в заранее условленном порядке.
Птицы проснулись от первой же упавшей на них сети и все вместе дружно взлетели, легко унося проволочное кружево вверх. Но тут их встретила вторая сеть, с утяжеленными краями, и полет птиц вверх замедлился. Затем наступила очередь третей и четвертой. Влекомые вниз тяжелыми, с перекрывающимися густыми ячейками, металлическими сетками, откуда было уже не вырваться, птицы опустились обратно на дно пещеры, тревожно крича.
Воодушевленные удачей, охотники собрали вместе края всех сетей и быстро перевязали получившийся большой сетчатый узел тонким металлическим тросом.
Птицы, плотно упакованные в виде шара, с шорохом и шуршанием перемещались друг относительно друга и сияли, словно маленькое солнце из червонного золота. Мужчины с помощью оружия расширили входную расщелину, а затем осторожно вынесли птиц из пещеры на солнечный свет.
Пернатые громкими криками выражали свое неудовольствие, но охотники грянули традиционную песнь утешения с посулами уважительного отношения и хорошего обращения.
Птицы притихли, то ли успокоенные льстивыми уговорами, то ли убаюканные навевающим сон ритмом этого пения. Там, где белая дорога выбегает из холмов и начинает спускаться к городу, охотники остановились привести в порядок одежду и почиститься. Затем они подняли связанных птиц над головами, как осеняющее их всех вместе гало, и размеренным шагом двинулись, как триумфаторы, дальше.
Когда они были еще на полпути ко входу со спиральными колоннами, люди уже выходили им навстречу с песней теплого и искреннего приветствия.

Эта песня еще звучала в голове у Мэзера, когда он вернулся в настоящее. Он не удивился, обнаружив себя за пределами тех городских ворот, что выходят к подножию холмов. Далёкое солнце постепенно просветляло предутреннее марсианское небо за неясными силуэтами холмов, заставляя дорогу из белого битого камня под его ногами светиться призрачным светом.
На этот раз он даже не думал делать какие-либо записи. Развернувшись, медленно побрел – он чувствовал невыразимую усталость – через пустой город обратно на площадь к гавани. И хотя уже довольно долго ничего не ел и не пил, равнодушно прошел мимо джипа, где его дожидались контейнеры с водой и сэндвичи.

– Он просто обезвожен, – сказал один из грубошеих верзил, который прошел курсы оказания первой помощи. – Здесь такой сухой воздух, что если забывать пить, то и не заметишь, как поплывёшь.
– Влейте в него ещё один стакан, – сказал Боумен, – и отнесите в тень.
Они нашли Мэзера, лежащего ничком на мозаиках припортовой площади, когда грузовая платформа с перерабатывающим агрегатом прибыла уже под вечер второго дня. Теперь, когда Боумен бегло просмотрел записи в полевом журнале Мэзера, найденном возле упавшего в обморок человека, он уже понял, почему тот перестал отвечать на его радиовызовы.
Большинство из записей были совершенно нечитаемы, но несколько слов можно было разобрать: общественный, ритуальный, социальные узы – вполне достаточно для подтверждения давних подозрений руководителя команды, что Мэзер – из тех длинноволосых интеллектуалов, которые помешались на Марсе и рвутся сюда с мыслями обнаружить что-то этакое… Чего они ищут? Боумен понятия не имел о тех глупостях, которыми была забита их голова. Да и не хотел знать. Он подошел ближе к лестнице, ведущей в гавань, и швырнул полевой журнал вниз, туда, где гусеницы мегаагрегата сползали с направляющих платформы. Клубы черного дыма стали вырываться из выхлопной трубы, когда оператор поддал газу, ускоряя подачу топлива к двигателю, и циклопический агрегат начал забираться вверх, кроша костяные ступени. Правая гусеница наехала на полевой журнал Мэзера и разорвала в клочья.
Боумен некоторое время понаблюдал, чтобы удостовериться в соответствии технических данных этого комбайна его способности идти вверх по уклону. Когда машина достигла уровня бывшей городской площади и её передняя часть обрушилась на мозаичные плитки, с треском разламывая их, Боумен дал указание оператору остановиться и выйти, и сам забрался в кабину управления. Экран контроля подсвечивался зеленым по черному фону, показывая сетку, привязанную к ярким точкам: сигналам транспондеров, к счастью, расставленных Мэзером перед тем, как он одичал или «забушился» – словечко одного австралийского поисковика.
Все радиосигналы поступали чётко. Боумен выставил управление на автомат, спустился из кабины и с удовлетворением наблюдал, как огромная машина ориентируется и приступает к выполнению задания. Агрегат подполз к ближайшему от ступеней припортовой лестницы зданию, обрушил его подвешенным на тяжелой цепи сферическим молотом и начал перемалывать переднюю стену в массу из костной муки и мелкой крошки.
– Замечательно, – сказал бригадир своим людям, перекрикивая шум комбайна. – Подгоните джип прямо сюда. Хорошо бы вернуться на базу, пока еще не слишком темно. Первая порция выпивки – за мной.
Когда все уже сели в джип, Боумен послал за Мэзером, но того на месте уже не было.

Книги с серебряными страницами были на самом деле, как Мэзер теперь понял, не совсем книгами. Иероглифические завитки предназначались не для марсианских глаз, а для марсианских пальцев. Когда вы пробегали по этим страницам кончиками пальцев вдоль волнистых линий, к вам в виде мыслеобразов приходили не слова текста, а музыка. Она возникала в голове и звучала там сама по себе, пока вы легко касались книжных страниц: там были представлены все музыкальные и песенные жанры – от танцевальных мелодий до мягких лирических баллад, от гимнов до песен-посвящений, но все они были проникнуты упоительной меланхоличностью, которая стала для него сутью Марса.
В ясные минуты он размышлял над смыслом баланса и контраста противоположностей, присущего вселенской встрече марсиан и землян. Одна раса затухает и растворяется в пурпурных сумерках, тогда как другая устремляется в наступающий светлый день.
На фоне музыки до него донеслись голоса: Боумен и кто-то ещё звали его по имени. Он испытал досаду. Когда джип отъехал, ему казалось, что его больше не будут разыскивать, а по возвращении на базу объявят без вести пропавшим и счастливо забудут. Людей, заблудившихся на Марсе, никогда потом не видели. Друзей среди шахтеров он так и не завел. Для всех для них он оставался гадким утенком.
Впрочем, забравшись в птичью пещеру и поразмышляв на эту тему, он понял – разработчики все равно обязаны были вернуться для перезапуска комбайна. На следующее утро после их отбытия на базу он выбрался из пещеры и перебросил главный пусковой включатель агрегата, остановив его. Машина застыла, прекратив поедание и переваривание в своем нутре дома, стоящего на полпути между гаванью и городскими воротами. Сухопутный левиафан продвинулся в своем деле весьма существенно. Земляне умели строить надежные машины.
Однако еще попадались книги, которые надо было собрать, некоторые другие вещи, оставленные марсианами: маски, немного детских игрушек, предметы одежды, чаша, по всей видимости вырезанная из природного алебастра. Ему захотелось все это перенести в пещеру. Но после того как он собрал все и вернулся перезапустить мегаагрегат, то понял, что не знает, как настроить его на работу с ориентацией по транспондерной сетке. Тогда он оставил его с включенным мотором при нейтральном положении трансмиссии, зная – Боумен прибудет на джипе снова запустить его в работу.
Он надеялся, что остановку в работе перерабатывающего комбайна сочтут вызванной технической причиной, но доносящиеся снаружи голоса подсказывали: бригадир не удовлетворился таким простым объяснением. Мэзер подполз к входной расщелине, ещё труднее различимой из-за веток колючего кустарника, которые он туда подтащил. Сам же он ясно видел Боумена и прочих. Они стояли на гряде холмов, сложив свои мозолистые ладони рупором, и звали его. У них были бинокли. А также ружья.
Его искали весь день, но Мэзер помнил навыки марсианского охотничьего искусства, полученные из мемо-видений – так он решил называть этот феномен, – и спокойно избегал поимки. Вечером люди из поисковой команды забрались в джип и укатили прочь через высохшее море. С холмов он мог видеть тянущийся за джипом плюмаж поднятой пыли, остающийся висеть в воздухе почти неподвижно, так медленно оседали частички мельчайшей пыли в условиях меньшей гравитации и при безветрии в марсианской атмосфере. Когда наступила полная темнота, он спустился в город. Он уже знал о схожести узоров инкрустированных линий на стенах домов и подобных начертаний на гранях куба. Но если последние были мемо-видениями общественных событий, то стены домов повествовали о частной жизни. Своего рода марсианские семейные альбомы.
Сначала ему представлялось необходимым окончательно вывести машину из строя, сохранив тем самым эти следы частной жизни с её теплой дружеской атмосферой. Но просмотрев несколько таких записей, он осознал их схожесть и повторяемость во многих деталях: воспоминания о рождениях и поминовениях, брачных союзах и помолвках, церемониях получения имени и о других принятых ритуалах инициации. И во всем ощущалась некая общая атмосфера мягкой грусти, которой были проникнуты все встречи и собрания. Утраты чего-то важного. Эти видеозаписи относились не к поре расцвета марсианского общества, они отражали конечную стадию его существования. Перед тем как марсиане собрались в дорогу и покинули навсегда эти места, не затворив за собой дверей.

Ред Боумен не мог успокоиться. На нем лежала ответственность за выполнение производственного плана. Простой автоматизированного комплекса по вине безумного Мэзера, злонамеренно нарушившего его систему управления, ставил под угрозу шансы руководителя команды на получение приличного бонуса, полагающегося за доставку гружённых костной мукой трейлеров к установленному сроку. Поэтому, когда джип отъехал уже довольно далеко по дну высохшего моря, он вышел и, отправив машину на базу с другим работником, побрёл в обратном направлении по осыпающемуся следу в лёссовой пыли к костяному городу.
Ночь наступила быстрее, чем он успел туда добраться, но временами белеющие башни ярко высвечивались снопами искр и вспышками, когда комбайн, напрямик прокладывающий свой курс через стены домов, натыкался на что-то металлическое. Но даже будь он слепой, Боумен мог бы найти верный путь к городу по звуку работающего дизельного мотора или по резкому запаху его выхлопных газов.
Он поднялся по припортовой лестнице и пересек площадь. Изображения морских чудищ почти полностью скололись гусеницами агрегата. Рокотание механического монстра притихло, так как он разворачивался в дальнем углу своего запрограммированного курса, скрытый ещё стоящими домами. Боумен использовал это затишье, стараясь уловить звуки присутствия и перемещений Мэзера в городе. Довольно скоро он что-то услышал. Сначала он подумал, что это ветер завывает под козырьками крыш. Но никакого ветра не было, и марсианские крыши совсем плоские и не выдаются за стены. Он направился в сторону, откуда шли звуки. Они исходили из большого здания с другой стороны площади, до которого мегаагрегат еще не добрался за эти пару дней.
Дверь в этом общественном здании была бронзовой с изображенными на ней текучими и летучими письменами, на которые Боумен не желал даже и смотреть, они напоминали ему змей, а змеи, в свою очередь, напоминали ему дьявола. Иногда ему было интересно: не заключил ли Создатель с дьяволом сделки, что Бог будет править на Земле, а дьявол на Марсе.
Он тихо вошел, проскользнул через дверь с фонариком наготове в левой руке и пистолетом в правой. Он не желал бы, на самом деле, чтобы дело дошло до стрельбы, но все слышали истории о людях из первых экспедиций, которые сходили с ума и убивали своих товарищей по команде. Боумен подозревал в Мэзере этого, археолога, что ли, – в общем, какого-то «олога», точно, – который слетел с катушек от слишком тесного общения с марсианской дьявольщиной.
Звук послышался снова, стонущий и заунывный, нотой без слов. «Похоже на мяуканье кота, – подумал Боумен, – вроде как над пойманной мышью». Коты ему тоже не нравились. Убивать ему не хотелось, но если уж действительно окажется необходимым, всё должно пройти чисто.
Он мог неясно в полумраке видеть общее расположение: большой объем свободного пространства, сиденья или ступеньки, которые спускались сужающимися кругами, что-то массивное белое в нижней части. Звук доносился с противоположной стороны этого массива, теперь уже явственней и громче, поскольку Боумен находился внутри помещения, и странное подвывание окружало его со всех сторон приглушенным эхом. Волосы на затылке и на руках сами по себе поднялись дыбом. Большой палец автоматически скользнул по предохранителю, проверить готовность оружия к стрельбе.
Он тихо двинулся мелкими шагами по окружности верхнего уровня амфитеатра. На фоне чего-то белого он разглядел тёмный силуэт примерно на уровне средних рядов. Он навел пистолет и нажал большим пальцем на кнопку фонарика.
На одном из рядов сидел марсианин, одетый в накидку из металлизированной ткани, которая неярко поблескивала в луче фонарика. Всю голову закрывала серебряная шлемоподобная маска, черты которой были подчёркнуты золотом: тонкие брови высоко подняты, рот округлен в выражении неизменного, навсегда застывшего удивления. Боумен не мог ясно разглядеть глаза за узкими прорезями в маске, но фигура явно не удостоила его взглядом, который упирался в грань расположенного перед ним куба.
Землянин поводил фонариком по силуэту сидящего существа. Он смог рассмотреть руки, пять пальцев вместо шести. Из-под накидки выглядывали отвороты голубых джинсов и поцарапанные ботинки, какие носили все работники компании «Нью-Арес».
– Мэзер! – громко окликнул Боумен. Человек в марсианском убранстве никак не отреагировал на звук. Бригадир двинулся на неуправляемого отщепенца, удерживая его в луче света с пистолетом позади и чуть сбоку от фонарика.
– Мэзер!
Голова в маске не повернулась, и в позе ничего не изменилось. Боумен стал вплотную позади Мэзера и толкнул его в плечо стволом пистолета.
– Очнись!
Опять никакой реакции. Боумен положил фонарик на следующее, более высокое сиденье, чтобы он по-прежнему освещал неподвижно застывшую фигуру. Затем согнутыми пальцами подцепил край одетой на голову маски и попробовал сдернуть ее.

Марсианские воины на марше продвигались к полю битвы блестящими издалека ротами по 144 бойца в каждой. Шесть рот составляли батальон численностью 864 бойцов. У них были щиты из кованой бронзы, которые хорошо сочетались с их отполированными доспехами и ружьями, способными изрыгать на противника потоки металлических насекомых которые при встрече с живой плотью буравили её насквозь. По флангам и в боевом охранении впереди резво перемещались электропауки, ростом примерно по колено бойцам, и пощелкивание их суставчатых сочленений сливалось в постоянный стрёкот.
Шесть батальонов вышли из костяных ворот Айпсли, почти весь мужской состав населения города. Они отправились навстречу хакцам по дороге вдоль моря и к полудню прибыли к назначенному полю сражения. В этом месте холмы расступились, уступая простор прибрежной равнине. Воины построились в боевой порядок – четыре батальона впереди, два в резерве – и присели в ожидании противника.
Армия хакцев подошла с опозданием, справедливо заработав насмешки со стороны айпслийцев. Им навстречу понеслись вопросы: неужели у них нашлись дела неотложнее битвы, или их постели были сегодня слишком уютны, или жены слишком ласковы?
Хакцы отвечали, выкрикивая свои издевки, относящиеся к прошлым сражениям, в которых айпслийцы не добились желаемого. Затем герольды вышли встретиться в центре поля для переговоров о порядке сражения. Как обычно, вначале бились единоборцы, затем малыми группами. Первый батальон айпслийцев пылал желанием отыграться; было чувство, что исход сражения прошлого года решился в основном состоянием поля битвы – накануне ночью шел дождь, – а не искусностью в военном деле.
Первыми сражались молодые воины с максимально легким вооружением. Затем пошли в бой бойцы средних рангов, парами и четверками. Айпслийцы держались хорошо, всего два убитых и один тяжелораненый, в то время как нескольких хакцев уже унесли с поля боя. Общее настроение в рядах воюющих склонялось к решительному генеральному сражению в этот же день.
Подошло время перерыва на ланч, во время которого проводились паучьи бои. Хакцы и айпслийцы делали ставки друг против друга на исход поединков, герольды принимали их ставки и выдавали выигрыши победителям. Затем наступило время индивидуальных турниров.
Фред Мэзер видел себя верховным айпслийским воином, в броне своего великого прапрапрадеда из бронзовых полос, покрытых сверху отполированным сплавом золота с серебром – электрона. И когда во второй половине дня горны подали сигнал, он подхватил свое длинное копье с навитым на черное древко упрочняющим прутком. Он считал ниже своего достоинства сражаться со щитом.
Когда он вышел перед строем с поднятым над головой копьем, громкий гул одобрения поднялся над батальонами айпслийцев. Он широкими шагами прошествовал к середине поля боя, наблюдая, как лучший боец хакцев направляется ему навстречу. В отличие от прошлого года, его оппонент выбрал из оружия лишь электрический меч. Это, должно быть, какой-то известный исторический турнир, подумал Мэзер. На следующий год, вероятно, об этом дне сложат песни.
Он не уставал удивляться ощущению присутствия двух личностей в одном сознании. Марсианские мемо-видения были наподобие документально-исторических драм, виденных им по телевизору дома на Земле, где актеры исполняли роли исторических деятелей, с той лишь разницей, что здесь зритель занимал место актера. Его волновал вначале вопрос: не подобен ли получаемый таким путем опыт тому, который давала художественная литература читателям книг прежде, до очищения от ненужных ресурсов в мире?
Сейчас же Мэзер-воитель размеренными широкими шагами приближался к ожидающим его на месте ристалища герольдам. Он поставил копье острием кверху и сдвинул шлем на макушку своей длинной вытянутой головы. Вышедший ему навстречу уткнул свой меч острием в дерн и откинул назад свое забрало. Его золотые глаза смотрели без тени страха.
Первый герольд запел традиционную песню. Услышав начало последней строфы песни, Мэзер быстро и твердо взялся за древко копья, медленно вздохнул и надвинул свой шлем. Далее он изготовился и стал в боевую стойку. Меченосец тоже опустил забрало и поднял свой клинок.

Боумен решительно потянул маску-шлем с целью увидеть лицо психа, но маска сидела слишком плотно и не снялась до конца. Глаза Мэзера в свете фонарика выглядели широкими и опалесцирующими. В какое-то мгновение они отчетливо показались золотистыми, но бригадир отнес это на счет отражений матовых костяных стен в чрезвычайно расширенных зрачках человека.
Мэзер моргнул раз, потом через мгновение ещё два раза.
– Очнись, тебе говорят! – сказал Боумен и еще раз толкнул его пистолетом.
Археолог поднялся с сиденья и одним быстрым, неуловимо текучим движением повернулся к бригадиру. Тыльной стороной ладони он плавно отбил пистолет в сторону, тогда как его правая рука направилась Боумену в живот. Но удар не завершился контактом, и не только из-за того, что Боумен успел отпрянуть.
Мэзер посмотрел на свою правую руку, словно удивляясь чему-то. По тому, как он её держал, сначала у Боумена возникло впечатление о каком-то зажатом в ней предмете – может, Мэзер имел какие-то невидимые лезвия, которыми он хотел его достать? Но по тому, как он моргал, Боумен понял – у полоумного видения.
Почему-то именно это рассердило Боумена больше всего прочего. Никуда не годилось, чтобы от помешательства заучившегося мальчишки зависела судьба бонуса Боумена, который даст ему шанс обустроиться на Марсе как следует, обзавестись домом и собственным делом. Он был готов к трудной работе во имя достижения цели, и не фантазеру-чернокнижнику отбирать у него заслуженную награду.
Он сделал шаг вперед и наотмашь нанес удар Мэзеру сбоку по голове стволом пистолета. Но вреда это ему не причинило. Сталь столкнулась с неясным ровным сиянием защитной маски, закрывающей голову Мэзера. В результате раздалось мелодичное звучание чистой ноты, и шлем, по всей видимости, поглотил энергию и импульс удара. Мэзер едва ли почувствовал его.
Но все же что-то изменилось. Археолог моргнул снова, и сейчас, скорее всего, в первый раз на самом деле увидел перед собой бригадира. Он снова посмотрел на свою правую руку, охватившую пустой воздух, затем потряс головой, как будто выходя из забытья.
– Ты пойдешь со мной, – сказал Боумен. Он поднял пистолет и, чтобы сумасшедший не сомневался в результатах неповиновения, большим пальцем взвел ударник пистолета.
Плечи Мэзера опустились. Он взялся обеими руками за плотно одетую серебряную маску-шлем и точным движением, с поворотом, снял ее. Опуская её перед собой, он пристально и с грустью посмотрел на её полированную украшенную поверхность со взглядом вечного удивления, сейчас обращенного к нему. Когда же Боумен произнес «двигай», Мэзер запустил сим металлическим предметом прямо в лицо бригадиру.
Боумен отшатнулся, из носа обильно закапала кровь. Ему не удалось устоять на ногах, и он упал на сиденье позади, сильно ударившись локтем вооруженной руки. Пистолет выбило, и тот грохнулся на костяной пол у его ног, радовало, что недалеко. Но пока Боумен вновь вооружался и беспорядочно светил по секторам во все стороны, прошло некоторое время, и он лишь успел заметить, как Мэзер в развевающейся знаменем марсианской накидке мелькнул у выхода на площадь.
Он выслеживал психа всю ночь, с фонариком и пистолетом наготове, настроившись стрелять при малейшем признаке появления Мэзера. Но марсианский невыразительный рассвет застал его по-прежнему в полном одиночестве.

Механический мегаагрегат крушил все подряд и сровнивал с землей дом за домом, улицу за улицей, заполняя свои бункеры прахом тысячелетия назад вымерших морских животных, исторгая кубические блоки золота и серебра, меди и бронзы, еще теплые после атомарной переплавки. Боумену не давала покоя мысль о Мэзере – вдруг он выйдет из своего тайного убежища, спустится с голубых холмов и попытается сорвать выполнение этой работы. Он снял людей с других проектов, раздал им оружие и поставил на охрану.
Постовые охранники сообщали о случаях наблюдения эпизодических вспышек отражения солнечного света чем-то металлическим в голубых холмах, но сумасшедший не предпринимал больше попыток помешать разрушению костяного города. В конце концов наступил день, когда автоматизированный комбайн погрузили на многоколесную платформу и подготовили к транспортировке по пыльному и гладкому, как стекло, дну высохшего моря к следующему местонахождению. Рабочая операция прошла без срывов и чрезвычайных происшествий.
Бонусу Реда Боумена снова ничего не угрожало. Боумену какое-то время не хватало одного человека в бригаде, но ему вскоре удалось её доукомплектовать опытным шахтером с навыками проходки твердых скальных пород, который прибыл на Марс с надеждой озолотиться среди этих безмолвных пустынных пространств, но ничего не нашел.
Бригадир лично проследил, как многоколесный транспортер медленно увозит механического левиафана, оставляя за собой висящую в воздухе полосу бледного пыльного следа. Затем он завел джип и проехался по свежим техногенным шрамам того места, где недавно стоял город. Никаких домов уже не было, так же как и покрытий улиц, вдоль которых эти дома стояли на протяжении тысяч лет. Агрегат содрал все, вплоть до утрамбованного грунта, а местами до красновато-коричневых марсианских скальных пород. После того как обнаружили первую урну, захороненную во внутреннем дворе, Боумен вызвал техника переустановить параметры автоматического контроля для более глубокого забора грунта. После этого машина вырыла множество золота, серебра и контейнеров из электрона, тем самым умножив практический выход драгоценных металлов при разработке на солидный процент. Компания «Нью-Арес» премировала Боумена поощрительным дополнительным бонусом за проявленную инициативу.
Он доехал до места, где раньше стояли ворота, и направил джип по полосе из белого щебня. На медленной скорости продвигался он по направлению к холмам, а затем дальше, по идущей на подъем дороге. При этом он внимательно смотрел по сторонам, надеясь увидеть блики, о которых упоминали охранники.
Холмы всегда вызывали у него чувство внутреннего содрогания. Они стояли, погруженные в безмолвие, как и древние города, но это было другое безмолвие. Города строили, конечно, не люди, но они создавались трудом существ, при всех их особенностях и отличиях в чём-то на землян похожих. Здесь же был Марс без всяких примесей. Ничем не связанный с человечеством, со времён зарождения планет. Люди могут прилетать сюда и возводить здесь свои постройки, но никогда не станут частью Марса. А те, кто попытается это сделать, вроде Мэзера, неизменно будет впадать в безумие.
Приблизительно так раздумывал Боумен, но перед тем как отправиться на очередное место тотального демонтажа, ему хотелось поговорить с единственным человеком, который мог это понять. Поэтому он заезжал дальше и выше в холмы, останавливаясь временами и постоянно вертя головой, пытаясь заметить яркий проблеск.
Уже под вечер он краешком глаза заметил что-то и повернул по направлению к пологому подъему, усыпанному валунами, за которыми он и заметил проблеск. Где-то на полпути до вершины холма группой стояло несколько высоких скал. Они могли иметь естественное происхождение, но могли быть и воздвигнуты здесь марсианами для каких-то их непонятных целей. Направив бинокль на это образование, он заметил движение в просвете между скал.
Он вышел из джипа и направился пешком к этому месту. Боумен держал ладони перед собой, показывая, что в них ничего нет.
– Мэзер! – позвал он. – Мы уходим! За тобой никто не вернётся!
Из-за скал отозвался странный голос, он казался тоньше в разреженной марсианской атмосфере и походил на звуки флейты, как если бы музыкальный инструмент заговорил человеческим голосом.
– Чего вы хотите?
– Я хотел только сказать пару слов на прощание, – ответил Боумен. Теперь он подошел ближе и с такого расстояния мог уже видеть детали через просветы в скалах. Он рассмотрел нечто серебряное с золотыми штрихами.
– Тебе ведь известно, – сказал он, – что маска по закону принадлежит горнодобывающей компании «Нью-Арес».
– Нет, – ответил голос – Мне неизвестно.
– Неважно, – произнес Боумен. – Мы все равно потом её получим, полагаю. После твоей естественной кончины.
На это ответа не последовало.
– По всему, ты скоро отдашь концы, – сказал Боумен, тяжело бредя вверх по склону. – Собственно, я не понимаю, как тебе удалось продержаться так долго без воды. Либо ты пробрался ночью и незаметно выкрал ее.
– Нет.
– Тогда каким образом?
Снова никакого ответа. Боумен наконец добрался до скал. Он мог еще чуть подробней рассмотреть Мэзера, мелькнувшего еще раз в просветах между скалами. На том была марсианская накидка и другая маска с изображением радостного изумления.
– Выйди, и мы поговорим, – сказал Боумен.
– О чем?
Бригадир пожал плечами.
– О том, что ты собираешься делать. Как собираешься жить.
– Разве вас это беспокоит? – ответил музыкальный голос.
– Немного. Послушай, сначала мне не нравилось иметь в команде такого, как ты. Я думал, ты не потянешь свои обязанности. Потом я опасался, ты расстроишь операцию и все сорвешь.
Боумен сделал небольшую паузу, чтобы дать собеседнику шанс ответить, и затем продолжил:
– Но раз ты перестал вмешиваться, ты уже больше не моя проблема. И теперь, когда мы сворачиваемся здесь, я могу себе позволить поинтересоваться, чего ты тут достигаешь.
Он снова сделал паузу, на этот раз подлиннее. Но она затягивалась до ощущения дискомфорта. Ему начало казаться, что эта тишина сейчас уже стоит не между ним и Мэзером, а между ним и этими холмами, между ним и Марсом.
Наконец человек за скалами произнес:
– Ничего не надо достигать.
– А что ты тогда делаешь?
– Делать ничего не надо. Ничего не поделаешь.
– Я не понимаю.
– Все уже было сделано, – ответил Мэзер. – В этом всё и дело. Вот что такое Марс.
– Всё равно не понимаю.
– Я знаю. – Стало как-то еще по-другому тихо, и затем, хотя Боумен не слышал ни малейшего звука шагов, мелодичный голос Мэзера донесся как будто совсем издалека. – Прощайте.
Землянин обошел кругом те скалы и прошёл ещё повыше. Никаких признаков присутствия кого бы то ни было. Он дважды громко позвал Мэзера по имени, но ответом было лишь безмолвие марсианских холмов.
Боумен вернулся к джипу. Он возвратился в базовый лагерь, затем занялся следующим местом разработки. Но уже годы спустя он иногда говорил людям: «Если вы задаёте вопрос, из этого еще не следует, что на него существует ответ».

По прошествии еще нескольких лет те края пересекал старатель; буры, кайла, лопаты и магнитометр постукивали о корпус его шагохода. Он заметил куб из белого камня, который автоматизированный комбайн в свое время обошел как не имеющую ценность пустую породу, и решил рассмотреть его поближе. У одной из сторон куба он обнаружил мумифицированное тело в марсианских одеждах на сиденье из марсианского железного дерева. На высохших коленях лежала серебряная маска.
Сначала старатель подумал, что наткнулся на настоящего марсианина, хотя и слышал об их тотальном исчезновении. Глаза ввели его в заблуждение: высохшие, круглые и обращенные к кубу, они издалека походили на золотые монеты.
Но маска была хороша. Старательский день прошёл не зря.

Дэвид Д. Левин

Дэвид Д. Левин всю свою жизнь был читателем фантастики, до тех пор, пока его не настиг кризис среднего возраста и он не взял отпуск со своей высокотехнологичной работы для того, чтобы стать слушателем писательского семинара Клэрион-Уэст в 2000 году. Первый его рассказ был принят к печати в 2001-м, а в 2002 году он стал победителем конкурса «Писатели будущего». Дважды номинировался на премию Джона Кэмпбелла (2003, 2004), а также на «Хьюго» (в 2004), а в 2006 удостоился «Хьюго» за рассказ «С дорожки на дорожку» («Tk Tk Tk»). В 2009 году сборник его рассказов «Космическая магия» («Space Magic») был награждён премией «Индевор». В 2010-м он провёл две недели на имитации марсианской базы в пустыне Юта, где отснял популярный слайд-проект, а блоги всех членов экипажа издал в виде книги «Марсианские дневники». Частично на этом «марсианском» опыте основана отмеченная вторым местом на мемориальном конкурсе Баена и таким же по результатам голосования читателей журнала «Эналог» в 2011 году повесть «Гражданин-астронавт». Дэвид с женой Кейт Юл живут в Портленде, шт. Орегон, и издают фэнзин «Бенто». Адрес его веб-сайта www.daviddlevine.com.
Он переносит нас на Марс способом, который, вероятно, никому в НАСА не приходил в голову…

Дэвид Д. Левин
Крушение «Марс Эдвенчер»

В Проклятой камере Ньюгейтской тюрьмы царила непроницаемая тьма. Уильям Кидд стоял на коленях; холод от каменных плит пробирал до костей. На истощавших запястьях и лодыжках свободно болтались тяжёлые железные кандалы; его кожа сильно саднила от постоянного соприкосновения с грубым металлом. При любой попытке устроиться поудобнее цепи начинали греметь.
Ко всему этому он привык, нечего и говорить. Непривычным был нарастающий шум в коридоре. Несомненно, кое-кто из заключённых предвкушал скорую казнь своего известного соседа.
– Тихо, вы! – крикнул или попытался крикнуть он. – Оставьте проклятого человека наедине с Господом Богом!
Вряд ли горлопаны услышали Кидда. Его грубый ирландский выговор сейчас звучал не громче шепота. А ведь когда-то этот мощный голос легко перекрывал шум бури и далеко разносился по просторам открытого океана. И всё же, почти мгновенно, всякое веселье улеглось.
Раздался скрип отпираемого замка.
Опять что-то новенькое. Лишь по распоряжению Британского Адмиралтейства и Парламента в камере Кидда появлялись гости. Этот полуночный визит был неслыханным. Да еще и в канун его казни…
Грохоча цепями, Кидд принял сидячее положение. Целый год он провёл в заключении, он устал, отчаялся и сомневался, что это надежда решила заглянуть в его темницу. Хороших вестей он не ждал. Быть может, политические причины вынудили членов палаты перенести казнь на первые часы после полуночи. Быть может, они намерились побрить его налысо или унизить как-нибудь еще, прежде чем препроводить на виселицу. Он давно уже понял: стараться понять перепады парламентских настроений ему не по силам.
Любые новости Кидд готов был встретить как мужчина. С невероятным усилием он попытался подняться на ноги. Дверь с грохотом отворилась, едва-едва он привстал на одно колено.
Тусклый, мерцающий свет факелов ослепил его. Он безуспешно попытался заслонить глаза. Двое крепких смотрителей помешали ему, заломив его руки за спину. Локти и запястья оказались обездвиженными новыми ледяными оковами. Новые цепи, шумно звеня, сползли к кольцам в каменном полу. Охранники заставили Кидда встать на колени, и в следующую минуту он уже не мог пошевелиться. Чья-то рука давила ему на затылок, не позволяя поднять глаз. Его что, обезглавят прямо здесь?
– З-заключенный обездвижен, милорд. – Голос принадлежал одному из самых отвратительных и жестоких смотрителей тюрьмы. Что могло довести этого человека до такого раболепства?
– Оставьте нас, – раздался резкий ледяной голос. Этот человек привык, чтобы ему подчинялись. Его акцент Кидд не смог определить. Голландский?
– Милорд?
– Оставьте нас. Наедине.
Смотритель громко сглотнул.
– Как прикажете, милорд, – прошептал он.
Давление на затылок прекратилось, и две пары ног прошаркали прочь из камеры. Секунду спустя с едва слышным скрипом закрылась дверь. Кидд и представить не мог, что ее можно закрыть так тихо.
Остался только один факел и звук чьего-то дыхания.
Кидд поднял голову.
Незнакомец был выше шести футов; темная мантия окутывала его с головы до ног, но не скрывала властной манеры держаться.
Он прикрывал нос вышитым платком, несомненно, смоченным в уксусе для того, чтобы перебить тюремное зловоние.
– Чем я заслужил такую честь, милорд? – прохрипел Кидд, пряча свой страх под маской ироничной вежливости.
Человек откинул капюшон.
– Разве удивительно, что покупатель прежде осматривает товар?
Кидд не сразу смог узнать орлиный профиль и горделивый взгляд темных глаз. Потом он выдохнул и понимающе кивнул. Прежде они никогда не встречались лично, но этот профиль он видел на тысячах монет.
– Ваше Величество, – прошептал он; в его груди вскипала холодная ярость.
Вильгельм III, Король Англии и Ирландии, а также Вильгельм II Шотландский, снова поднес платок к носу.
– Я пробуду здесь недолго, – глухо сказал он. – Даже такие ослы, как мои возлюбленные советники, вряд ли не заметят моего столь длительного отсутствия. Итак, мне следует сразу перейти к делу. – Он отвел платок в сторону, его темные глаза вперились в Кидда. – Я здесь, чтобы предложить тебе помилование.
Сперва Кидд не нашелся что ответить. Наверняка это только сон? Или жестокая шутка, с тем чтобы удвоить его страдания? В груди боролись злость, неверие и надежда.
– Ваше Величество? – смог вымолвить он.
– Ты меня слышал, – резко сказал король. – В свое время ты не подумал, что несешь, поэтому мой Парламент мечтает тебя повесить. Но я спасу твою грязную пиратскую шею от этой петли.
Теперь Кидд смотрел на короля в упор.
– Но я говорил только правду.
– Куда правде тягаться с политикой! Не будь у меня политического интереса, я никогда бы не сунулся к тебе в эту зловонную дыру.
Король вздохнул.
– От тебя одни проблемы, Кидд. Ты не пират, мы оба знаем это, но ты подпортил своим покровителям репутацию. Поэтому мои советники хотят твоей смерти. Твоя необузданная храбрость и проклятая честность снискали тебе много врагов. Скажи я публично хоть слово в твою защиту – и на поддержку вигов мне не стоит рассчитывать. Но, несмотря на все твои ошибки и все те слухи, что распустили твои враги, ты слишком хороший мореход, чтобы умереть на виселице. Итак, повторюсь, я пришел, чтобы предложить тебе помилование.
По его губам скользнула странная улыбка.
– Если ты примешь это помилование, тебе придется выполнить одно мое поручение. Быть может, ты и не захочешь спасения, когда узнаешь его суть и условия.
– Что за поручение и какие такие условия, – процедил Кидд сквозь стиснутые зубы, – могут заставить человека предпочесть виселицу королевскому помилованию?
Издевательская ухмылка расплылась еще шире. Это раздражало.
– Я желаю, чтобы ты набрал команду, снарядил и осуществил экспедицию на планету Марс.
Ярость вспыхнула в груди Кидда в ответ на бессердечную шутку короля, но он придержал язык и даже не позволил тени презрения промелькнуть на лице.
Благоразумие Кидду было в новинку. Если бы год назад его задержали по ложным, клеветническим обвинениям и предложили такой абсурд, он бы рвал и метал. Но несладкое время в заключении научило его осторожности.
Он помолчал, обдумывая предложение короля. Не похоже было, чтобы он шутил; безумным тоже не выглядел. Их век – новый век, время исследований, открытий и чудес. Новый Свет и Старый Свет изучены вдоль и поперек. Теперь люди ищут миров поновее. Небеса над всеми европейскими столицами заполнили воздушные шары, Дампьер успешно облетел Луну… Да, идея о полете на Марс звучала диковато, но совершенно невообразимой не была.
– Поручение мне понятно, – произнес Кидд, проглотив свой гнев. – Каковы условия?
– Primus , – король поднял палец, – никто не должен знать условий помилования, под страхом смертной казни. Secundus , ты будешь работать под командованием натуралиста Джона Секстона, подчиняться его приказам, служить ему верой и правдой и никогда не отходить от него дальше чем на сто шагов, пока экспедиция не завершится удачно, под страхом смертной казни. Tertius , ты будешь нести личную ответственность за безопасность упомянутого Секстона. Какая бы неприятность с ним ни приключилась, жизнью поплатишься ты.
Три поднятых пальца – три условия. Король скрестил руки на груди.
– С другой стороны, если тебе удастся каким-то образом вернуться в Лондон и вернуть Секстона в целости и невредимости, ты заслужишь королевскую признательность. Возможно, даже титул баронета.
Кидд задумался над словами короля гораздо серьезнее. Он оказался между молотом и наковальней: невыполнимая задача – безумная экспедиция, из которой он ли или любой другой человек вряд ли сможет вернуться, – или неизбежная смерть с восходом солнца. А решение он должен был принять, закованный в цепи в самой темной камере самой ужасной тюрьмы Англии.
И он расхохотался.
Грубый лающий смех вырвался из горла, опухшего от тюремной еды, тюремной воды и тюремного воздуха, его ежедневных спутников в течение целого года. Король отступил, поднеся к носу белый платок и будто страшась, что Кидд внезапно сможет разорвать цепи и кинуться на королевскую персону.
– Я принимаю ваше помилование, милорд – выдохнул Кидд, отсмеявшись. – Я никогда не отступаю перед вызовами судьбы.

Кидд неспешно шел вниз по Салисбери Корт, направляясь на встречу к Йелю, лавочнику, который должен был обеспечить его съестным, водой и снастями. Пять недель провел он вне тюремных стен, но все еще не мог привыкнуть идти просто так, без цепей, не натыкаясь на стену через каждые десять шагов, вдыхать чистый воздух, без примеси запахов нечистот тысячи заключенных.
Компанию ему составлял Секстон, тот самый натуралист. Тощий светлоглазый мужчина двадцати восьми лет – вдвое младше Кидда – мало того, что он был членом Королевского научного общества и читал лекции в Грешем-колледж, но к тому же изобрел новый метод проецирования сферической поверхности Земли на плоскость карты. Ко всему прочему он обнаружил два новых вида жуков, а его теории относительно межпланетного судостроения и навигации были, вероятно, очень высоко оценены лучшими умами его поколения.
Но при всем своем уме практичности у него было, как у голубя.
Кидд, хоть и набрался сил, все еще не мог обойтись без трости. Но даже ползком он, верно, двигался бы куда быстрее Секстона, который то и дело останавливался, чтобы поболтать с незнакомцами, с любопытством вглядеться в необычную каменную кладку и нацарапать какие-то заметки в маленьком блокноте. Этот человек был совсем как сорока: он кидался к блестящим предметам и шарахался из стороны в сторону, вспугнутый неизвестно чем.
Сперва Кидд думал, что секретное условие королевского помилования, которое принуждало его оставаться рядом с Секстоном, было необходимо, чтобы он, Кидд, не сбежал. Теперь же он уверился в том, что на самом-то деле он должен был следить, чтобы Секстон не попал под колеса экипажей, не свалился в канал, а то и напоминать ему не забывать дышать.
– Прошу вас, доктор Секстон, – Кидд окликнул его через плечо, – мы уже опаздываем, а мистер Йель занятой человек.
– Минутку, мистер Кидд, – ответил Секстон, склонившийся над ростком, пробивающимся в трещине меж двух каменных плит фундамента здания, мимо которого они проходили.
– Капитан  Кидд, – пробормотал он себе под нос. Он больше не пытался поправлять Секстона вслух, но эта оговорка раздражала, особенно на фоне того, как настойчиво Секстон следил, чтобы все величали его доктором.

– Это корабль? – спросил Эдмондс, давний морской товарищ Кидда.
– О да, – ответил Кидд.
Старый седой моряк долго стоял в молчании, оценивая намётанным глазом маленький кораблик, подпрыгивающий на волнах Темзы. Эдмондс горячо откликнулся на предложение Кидда стать рулевым; они вместе служили на «Святой Розе», и Кидд доверил бы ему свою жизнь.
– Из всех кораблей, на которых я служил, этот – самый странный, – наконец изрек Эдмондс.
– И не поспоришь, – кивнул на это Кидд.
Корабль был крошечным, едва ли семидесяти футов от носа до кормы, и вмещал команду всего лишь из шестидесяти человек. Он выглядел не просто маленьким, но каким-то… тонким. Для того чтобы он стал легче, сделали все возможное: деревянные экраны между перегородками заменили ротанговыми, резные перила – обычными веревками, а для люков использовали холст. Новаторство на этом не заканчивалось: многие изменения не были видны на первый взгляд. Например, Кидд знал, что палубные доски на этом корабле были вдвое тоньше обычных.
– Весла, серьезно? – спросил Эдмондс, указывая на ряд уключин по бортам. – В наши дни?
Кидд упрямо сжал челюсти.
– Без них я не поплыву. Ветер и волны – ненадежные товарищи, а вот на матроса на веслах рассчитывать можно: он выведет корабль из беды. Гребля спасала мою шкуру не раз.
Вот только весла для этих уключин сделаны, чтобы загребать воздух, а не воду; но об этом он умолчал. Секстон спроектировал их под руководством Кидда. Впрочем, их маленький странный корабль целиком был построен из теории, и оставалось только надеяться, что эти весла и прочие непроверенные штуки оправдают ожидания Кидда.
Эдмондс перестал оценивать корабль и повернулся к Кидду с вопросом во взгляде.
– Так ты думаешь, он и в самом деле пойдет?
Кидд кивнул.
– Не спорю, корабль странный, но на то есть свои причины. Если ты со мной – я расскажу, в чем дело.
– Да-да, но ты ему доверяешь?
Установилось долгое молчание.
Мнение Кидда было совершенно неважным. Условия помилования связали его с этим путешествием и с Секстоном, а прочие причины и обстоятельства отошли на второй план. И все же он чувствовал, что его старый товарищ заслуживает честного ответа.
Поначалу многие задумки Секстона казались совершенным безумием, но он был человеком невероятного ума; если Кидду удавалось проследить за ходом его мысли, он видел, что логика ученого неопровержима. Больше того на королевские деньги Кидд разгулялся, а потому корабль строили лучшие мастера, а использовали они лучшие материалы. Капитан чутко следил за процессом. Если бы только он мог собрать целую команду таких же людей, как Эдмондс…
– Я доверяю этому кораблю настолько, что готов отправиться на нем сам, – сказал Кидд. – Это будет долгое, долгое путешествие. По крайней мере, в милях… – едва слышно добавил он, хотя, по теории Секстона, дорога должна была занять всего два месяца в общей сложности. Они не планировали приземления на Марс, только внешнее исследование для позднейшей экспедиции.
На одно долгое мгновение Эдмондс поджал губы, а потом с решительным кивком протянул руки.
– Если он достаточно хорош для капитана Кидда, он достаточно хорош и для меня.
С неподдельной радостью Кидд пожал руки Эдмондса.
– Добро пожаловать на борт, мистер Эдмондс. Добро пожаловать на борт «Марс Эдвенчер».

Кидд заслонил глаза от восходящего солнца. Он проверял причудливые снасти корабля и старался не обращать внимания на гул толпы на причале. Кидд предупреждал короля, что слухи поползут, как только он соберет команду, и как в воду глядел: последние несколько недель люди только и говорили о странном корабле, его загадочной миссии и капитане с дурной славой. Всем хотелось знать больше. Но Кидд велел своим людям держать рот на замке, а Секстон занимался планами и чертежами, так что правды просочилось очень мало. На закате прошлого дня они начали надувать огромные воздушные шары: слух об этом распространился почти мгновенно и собрал на пристани толпу зевак.
Вскоре секрет «Марс Эдвенчер» будет известен всем.
Над маленьким корабликом подпрыгивали и опускались девять громадных шаров. Девять упругих белых сфер из прекрасного китайского шелка наполнились нагретым воздухом: в свете уходящего солнца они сияли, точно жемчужины. Темза тянула его в одну сторону, небо – в другую; это противостояние рождало слабое, беспокойное движение, доселе Кидду незнакомое. Секстон уверял, что ход корабля выровняется, когда они окажутся в воздухе.
– Закрепите вон ту опору, эй! – махнул рукой Кидд. Боцман повторил его приказ, и двое матросов вскарабкались на большой клубок сетей, который связывал шары, чтобы исправить указанный недостаток. Длинные канаты, которыми шары привязывались к кораблю, только назывались опорами. Чтобы описать все новое на этом корабле, пришлось бы составить целый словарь, поэтому команда пользовалась привычными морскими словечками. Все лучше, чем латынь, на которой настаивал Секстон.
Легок на помине.
– Мы почти готовы к отправлению, да? – сказал он; он переводил взгляд с одного предмета на другой. – Мы должны взлететь с восходом солнца, иначе подъемная сила будет недостаточной.
– Почти готовы… – ответил Кидд, обращая внимание на толпу. – Мы ждем только… А, вот и он.
Подобно волнам Красного моря, толпа разошлась, пропуская свиту ярко разодетых джентльменов в париках, среди которых, как Моисей, вышагивал король. Новость быстро распространилась; словно круги по воде, по толпе стали расходиться поклоны.
– Приветствую вас, мои верноподданные! – произнес король, когда стих гомон, вызванный его появлением. – Я принес вам добрую весть! В этот знаменательный день для Англии начинается новая эра исследований и открытий! Сегодня мой натурфилософ, Джон Секстон, вместе с храброй командой тщательно подобранных людей отправится в самое невероятное путешествие… в экспедицию на планету Марс!
Поднялся неописуемый шум: ахи-охи, ехидные восклицания раздались в ответ на слова короля. Больше всех удивились матросы, многие из которых до последнего не верили откровениям Кидда и понимающе перемигивались; они были уверены, что уж истинная цель путешествия откроется позже.
Кидд внутренне оскорбился, когда его представили лишь одним из «команды Секстона». Он тихо передал несколько команд боцману.
– Будет сделано, сэр, – ответил боцман и поспешил передать приказ остальным.
Кидд понял, что король захотел отгородиться от дурной славы хоть и помилованного, но все же пирата. Это задело его, и он не собирался спускать дело на тормозах.
Если Его Величество хочет знаменательный день, он его получит.
Король все вещал и вещал для толпы всякий вздор, пока Секстон наблюдал за восходящим солнцем, прикрывая глаза рукой.
– Мы теряем слишком много времени! – прошептал он Кидду.
– Терпение, – ответил тот.
Вернулся боцман.
– Все готово, – пробормотал он на ухо капитану.
Кидд усмехнулся.
– По моему сигналу.
– Это изумительный день для Англии, – декламировал король, – и для почтенной Оранско-Нассауской династии…
Кидд вдоволь наслушался королевского самовосхваления. Он развернулся и рявкнул:
– Сбросить балласт!
Одним согласованным движением со всех четырёх сторон моряки скинули швартовы, удерживающие корабль на воде. В качестве балласта они использовали воду из Темзы (что куда практичнее обычных камней); теперь же тысячи галлонов воды с шумом возвращались обратно в реку.
С сильным толчком, от которого желудок Кидда провалился куда-то в ботинки, «Марс Эдвенчер» рванулся в небо.
Реакция толпы была настолько бурной, что предыдущий взрыв эмоций показался жалким шепотом. Возгласы удивления и восхищения вырвались из тысяч глоток; тысячи шляп взметнулись в воздух, а плащами и рубахами размахивали, как знаменами.
Среди этого волнения выделялось лицо короля, преисполненное ярости и восхищения.
Кидд отсалютовал своей шляпой.
– Увидимся через два месяца, малыш Билли, – едва слышно пробормотал он с широченной улыбкой на лице. – Вероломный ты ублюдок.

Кидд стоял у леера, который на обычном корабле был бы гакабортом; его слегка тошнило.
Все мореходные инстинкты подсказывали ему, что корабль был совершенно устойчив. Он шел по ветру под огромными шарами, а на палубе не было ни ветерка. Секстон сверился со своими приборами и убеждал Кидда, что все идет хорошо, но тот все равно тревожился.
С невообразимой высоты перед ним простирался огромный земной шар: он был похож на стеклянный шарик, в котором на фоне темных небес кружились синь и белизна. Казалось, стоит ему раскинуть руки, как он сможет охватить всю земную ширь.
Они уже взлетели настолько высоко, что открывающийся вид больше не ужасал: теперь интерес возобладал над страхом.
Секстон стоял рядом, глядя в свою подзорную трубу. Кидд придвинулся к нему.
– Доктор Секстон, – сказал он очень тихо, так, чтобы никто из матросов не смог его услышать. – Должен признаться: мне не по себе. Я преодолевал шторма, сражался с пиратами, сталкивался со смертью лицом к лицу, но впервые за все годы в море я чувствую такой трепет. У меня кружится голова и земля уходит из-под ног. Мало того, квотермастер сказал, что с ним все то же самое. Может, это потому, что мы забрались так высоко?
Секстон сложил подзорную трубу.
– Это не что иное, как снижение земного притяжения.
Он был слишком уж умен и частенько переходил на латынь, сам того не замечая.
– А каково лечение? Кровопускание? Рвотное?
– Боюсь, что нет, – рассмеялся Секстон. – Это не болезнь, а естественное следствие того, что мы удаляемся от Земли. Данный феномен был предсказан Ньютоном и подтвержден Галлеем при его первой попытке слетать на Луну. Чем дальше мы удаляемся от родной атмосферы, тем сила притяжения – говоря простым языком, наш вес – становится меньше и меньше. Сейчас мы уже весим на три четверти меньше, чем весили дома. – Натуралист подпрыгнул на мысочках, и капитан заметил, что его парик едва-едва касается макушки.
Кидд тоже подпрыгнул и с удивлением обнаружил, что совсем небольшое усилие подняло его на несколько дюймов в воздух.
– Прежде чем кончится день, – продолжал Секстон, – мы выйдем из земной сферы в межпланетную атмосферу. Там мы будем находиться в состоянии свободного падения и чувствовать себя так, будто мы вовсе ничего не весим. Тогда-то мы сможем отцепить воздушные шары и продолжить плавание без них.
Секстон мог объяснять этот феномен сотни раз, но Кидд так и не смог бы до конца постичь его сути. Но сейчас он едва ощущал свои сто восемьдесят фунтов и, кажется, начинал понимать. Он снова легко подпрыгнул, чувствуя, как завис в воздухе, прежде чем его ботинки коснулись палубы.
– А, ясно, – сказал он.
Пока Кидд прыгал, Секстон возобновил свои наблюдения в подзорную трубу.
– Ну разумеется, – произнес он, глядя в свой прибор, – мы вначале должны пересечь границу планетарной атмосферы, которая вращается вместе с Землей, а затем межпланетной атмосферы, которая окружает Солнце. – Он сложил трубу. – Вероятно, нас немного потрясет.

– И это ты называешь немного? – крикнул Кидд на ухо Секстону.
Чтобы спасти свою жизнь, эти двое цеплялись за румпель, который регулировал огромный корабельный штурвал. Не держаться было невозможно: только это позволяло удерживать корабль на заданном курсе и давало путешественникам точку опоры, иначе бы их неизбежно сдуло за борт, где они сгинули бы в необъятных воздушных просторах. Они потеряли так двоих, прежде чем Кидд успел скомандовать матросам привязать себя к мачтам.
Корабль головокружительно несся сквозь воздух, омываемый проливными дождями, швыряемый туда-сюда своенравными ветрами, которые дули со всех сторон света, сверху, снизу. Даже Кидд, который пережил шторм в Баб-эль-Мандебском проливе без малейших признаков морской болезни, сейчас оставил весь свой ужин за бортом.
– Я понятия не имел! – проорал Секстон. – Ни Галлей, ни Дампьер не предполагали ничего подобного!
– Да чтоб им пусто было, черт возьми! – выругался Кидд. Даже капитанская сноровка не могла им помочь; как бы он ни ставил паруса, корабль шатался и кружился, как спятивший пьяница.
Никогда в своей жизни Кидд не чувствовал себя столь беспомощным. Повсюду были штормовые облака; стрелка компаса беспорядочно вертелась. Все смешалось: где верх, где низ – не разобрать.
– Как нам выбраться из этого хаоса? – спросил он у Секстона.
– Найти просвет и двигаться туда!
По теории Секстона, вести корабль с воздушным штурвалом было проще простого; но, к сожалению, это осталось лишь теорией. На практике же – из-за любых махинаций со штурвалом их судно выделывало головокружительные виражи, грозя оставить команду за бортом.
Прошла вечность, вечность в моряцком аду непрекращающегося, вездесущего ветра и молний, прежде чем по правому борту появился небольшой просвет. Хоть Кидд и Секстон прочно заклинили штурвал налево, а моряки работали споро и умело, лишь очередная воздушная бочка стала им наградой.
– Богом проклятая погода! – крикнул Кидд.
– Не поминайте имя Божье всуе, – отреагировал Секстон. – Веруйте в Него, и Он поможет. – И он указал на просвет.
Показалось еще одно пятно чистого голубого неба. В ту же минуту с левой стороны подул ветер, подталкивая туда корабль.
Кидда охватило воодушевление.
– Поднять грот! – крикнул он. – На брасы, левые!
Боцман, привязавший себя к кормовой мачте, уставился на Кидда так, будто сомневался в здравости его рассудка. Когда начинался шторм, они (как требовал того давний морской обычай) убрали все паруса и воздушные шары, встречая его голыми мачтами. Так они смогли сохранить паруса. С того момента они подняли лишь самый минимум, чтобы контролировать корабль; теперь же Кидд хотел поднять главный парус, чтобы поймать как можно больше ветра.
– Пошевеливайтесь! – настойчиво повторил он, подгоняя команду.
– Есть, капитан! – ответил боцман. Он и другие моряки отвязали себя и осторожно, перехватывая ванты, взобрались на грот-мачту. Только усердие, сноровка и храбрость, приобретенные за десятки лет, позволили им развернуть все паруса и установить их так, чтобы полностью поймать ветер слева.
Как только паруса были расправлены, порывистый ветер наполнил их. Даже сквозь шум был ясно различим страшный звук рвущейся парусины. Но корабль накренился под ногами Кидда, направляясь прямо к голубому просвету. В море подобный маневр был неосуществим, но под ними был только воздух, а значит, правила игры полностью изменились.
– Поднять все паруса! – скомандовал Кидд. – На брасы, левые! Живо! – При благоприятном ветре такая уловка могла сработать, иди они на всех парусах полным ходом.
Подчиняясь приказу, команда расправляла один мокрый парус за другим. Стоило новому парусу подняться, как корабль начинал лететь вперед все стремительнее.
Штормовой ветер кренил корабль на правый борт так сильно, что киль уже смотрел ему навстречу.
Кидд и Секстон по-прежнему крепко держались за снасти, ведь корабль почти лежал; но земное притяжение почти отпустило его, поэтому за борт никто не падал.
Голубой просвет неба был уже над грот-мачтой и становился все ближе.
И вот корабль прорвался, оказавшись в голубом чистом воздухе. Позади остался шторм, этот пугающий шар молний и темных облаков.
– Спасибо тебе, Господи, за бывалых моряков! – вскричал Кидд.

* * *

Кидд, Секстон, Эдмондс и корабельный плотник парили в воздухе над правым бортом корабля, вокруг лодыжки каждого был привязан трос, чтобы не дать им улететь. Они попали в шторм три недели назад, но на своем пути не раз замечали в стороне похожие темные скопления бурлящих облаков. Кидд с Секстоном все время спорили, как лучше подготовиться к новому шторму, в который они рано или поздно попадут.
Между сухими моллюсками и следами от корабельного червя на корпусе плотник мелом начертил большой белый крест.
– Вот тут, капитан, – ежели вы уверены…
Ни малейшей уверенности у Кидда не было. Исподлобья он глянул на Секстона.
– Это безумие. Рубить дыры в корпусе?
– Это единственный способ. – Секстон хмуро смотрел в ответ.
Все три недели межпланетная атмосфера забавлялась с кораблем, как хотела: меняющийся ветер швырял его из стороны в сторону, заваливая то на один, то на другой борт. Они привязывались сами, закрепляли инвентарь, но все напрасно: корабль вел себя непредсказуемо, и многие матросы получили травмы (благо, что не оказались за бортом). Кидду удалось приноровиться к новым условиям, хотя ему продолжало казаться, что при всяком удобном случае корабль начинает брыкаться.
Секстон предложил новый неожиданный план: перенести грот-мачту и бизань-мачту с борта корабля на его корпус таким образом, чтобы они составили равностороннюю У с фок-мачтой, а паруса оказались бы поровну распределенными в вертикальном положении. Секстон полагал, что это позволит кораблю лететь навстречу главному ветру кормой, а не крениться на стороны; согласно его теории, вести такой корабль стало бы проще. Мачты под ватерлинией – такого история не видывала!
– Нам придется спилить мачты с кильсона! – возразил Кидд. – Мы никогда не сможем восстановить корабль!
Секстон примирительно поднял руки.
– Я обещаю, эта новая конструкция приведет корабль в баланс, – сказал он. – Все, что требуется от вас, – по возможности обезопасить мачты в их новом положении.
Чтобы закрепить мачты, Кидд и его люди должны были полностью обновить систему такелажа. Они работали бы без права на ошибку – запасных канатов не хватало. Окажись такелаж недостаточно прочным, чтобы удержать паруса под давлением ветра, – и мачты просто раздробят корпус. Он тряхнул головой.
– Не уверен, что это можно провернуть. Дайте мне время, черт побери! Может, мы научимся вести его в таком виде…
– Нет. Мы спорили достаточно. – Секстон скрестил руки на груди и сердито посмотрел вниз, туда, где рядом с корпусом плавал Кидд. – Нам нужно управлять кораблем уверенно и быстро, иначе в следующем шторме мы будем болтаться как неприкаянные или вовсе разобьемся в щепки.
– Это приказ? – Кидд попытался расслабить сжатые челюсти.
– Если необходимо.
Двое мужчин напряженно смотрели друг на друга несколько минут. Эдмондс и плотник переводили взгляд с капитана на философа и обратно.
Когда-то Кидд был капитаном своей судьбы. Теперь же он оказался в подчинении у тощего школяра с редкой бородкой, и эта перемена его раздражала.
И все же… Идеи Секстона до сих пор срабатывали без сбоев. Если им удастся выполнить эту миссию, то легенда о Кидде-путешественнике-на-Марс сможет затмить грязные слухи о Кидде-пирате.
Он наклонился, чтобы перекинуть трос с лодыжки на плечи, затянул петлю и оперся босыми ногами на шероховатый, высушенный корпус.
– Дайте мне топор, – сказал он плотнику. Получив требуемое, он прицелился и опустил топор на корпус.
Если кто-то мог убить корабль Кидда, то только он сам.

Марс мерцал в окуляре – тусклый, медного цвета шар. Когда солнечные лучи касались облаков, океанов и озер Земли, она вспыхивала и мерцала, подобно стеклу. Марс же выглядел матовым, как сухое, необработанное дерево. Мертвый мир.
Кидд убрал подзорную трубу, взглянув на приближающуюся планету невооруженным глазом. Диск Марса уже вырос до размеров ногтя большого пальца и продолжал приближаться день ото дня.
Кажется, их ждала увлекательная пора…
Катастрофа подкралась незаметно. «Марс Эдвенчер» покинул Лондон с запасами еды и воды на три месяца; этого должно было хватить на месяц больше, чем, по теории Секстона, могло продлиться их путешествие туда и обратно. Миновало уже примерно восемь недель, дольше, чем предполагалось, но после обновления конструкции корабля они научились-таки справляться с ним, поэтому диковинный план Секстона работал превосходно. На шестой неделе все согласились перейти на урезанный паек и прибавить ходу, чтобы вернуться быстрее.
Когда в первой бочке не оказалось воды, они списали это на случайность. Во второй и в третьей тоже не было ни капли. В голове Кидда зазвенел тревожный звонок. Они с квотермастером отправились в трюм проверить оставшиеся.
Почти треть из них были пусты. Даже на урезанном вдвое пайке им предстояло умереть от жажды раньше, чем вернуться в Лондон.
– Будь ты проклят, Йель! – прошипел Кидд, сдавливая в руках подзорную трубу будто шею лавочника. Больше, чем Йеля, Кидд проклинал самого себя. Он годами охотился на пиратов, его предали и покинули друзья, но и это не позволило ему усвоить урок: полагаться стоит только на себя.
Вдруг Секстон хлопнул его по плечу, прервав его думы.
– Не вините этого лавочника, – произнес он беспечно. – Он тут ни при чем.
– А кто при чем? – осведомился Кидд, стараясь сохранить остатки самообладания. – Либо он обманул меня – а значит, и короля, – либо он просто болван и не знает своего дела.
Секстон покачал головой.
– Прошлой ночью я понял, в чем причина. Те бочки были полны, когда мы загрузили их, но они же сделаны для земного климата. Заметили ли вы, какой сухой стала атмосфера?
– О да… – Кидд облизнул потрескавшиеся губы сухим, точно старая кожа, языком. По мере того как приближался Марс, воздух становился все холоднее и суше.
– Воздуху необходима влага, поэтому первым делом он высушил деревянные бочки, потом впитал в себя воду сквозь зазоры между досками. В следующий раз заделаем бочки воском или свинцом, чтобы предотвратить испарение.
– Следующий раз? – Кидд невесело рассмеялся. – Для нас уже не будет никакого «следующего раза». – Он обратил свой взгляд на пустой, безоблачный воздух и на мертвую сухую планету внизу. – Быть может, море таинственно и негостеприимно, но в нём порой встречаются острова с источниками и озёрами, полными свежей воды. В воздухе нет островов.
– Островов, может, и нет. Но здесь есть… каналы.
– Каналы? – Кидд озадаченно моргнул.
– Дайте вашу стекляшку. – Секстон взглянул на Марс через подзорную трубу капитана, потом вернул ее и указал на что-то. – Вон. Рядом с краем планеты.
Довольно долго Кидд не мог ничего разглядеть. Потом, поблескивая в рассеянном солнечном свете, возникло нечто, волнистое и расплывчатое, похожее на серебристые ниточки.
Кидд отстранил телескоп.
– Всего лишь миражи.
– Каналы, – настаивал Секстон. – Что там может быть, как не вода? Если бы корабль мог спуститься к ним и снова набрать высоту, мы бы спаслись.
И снова Кидд облизнул сухие губы, раздумывая. После чего повернулся к боцману.
– Отправляйся к плотнику. Передай ему: нам нужно нечто вроде ног, чтобы мы могли приземлиться на песок.

Теперь Марс маячил над носом корабля, пылающий красным светом и необъятный, словно купол собора Святого Петра на закате. Огненную сферу накрывала белоснежная верхушка Северного полюса. Эдмондс предложил приземлиться туда и растопить снег, но эту идею Секстон отверг. Он опасался, что полярный регион слишком холоден и их запасы угля попросту не позволят нагреть воздух до нужной температуры и снова взлететь. Вместо этого они летели на сорок градусов северной долготы, туда, где сходились несколько крупных каналов. Секстон поклялся, что увидел там в подзорную трубу признаки города; стареющие глаза Кидда ничего такого не заметили. В конце концов, шансы найти воду в таком канале куда выше.
Быть может, эти серебристые нити и правда каналы, полные пригодной для питья воды, а не странные марсианские источники неизвестно с чем. Быть может, у них получится приземлиться в намеченное место. Быть может, это приземление они даже переживут…
Даже Секстон не знал, что ждет их на поверхности Марса, которая становилась все ближе.
Теперь ветра дули сильнее и быстрее, будто бы корабль вошел в зону турбулентности, где межпланетная атмосфера столкнулась с собственно марсианской вращающейся воздушной сферой. Но команда Кидда уже поднаторела в вопросах воздухоплавания и надежно закрепила такелаж. Штормовые облака обходили их стороной, не то что на Земле.
– Воздух здесь слишком сух для шторма, – предположил Секстон; его губы потрескались, как и у всех остальных. – Даже для облаков, коли на то пошло.
Им оставалось только ждать благоприятного ветра, чтобы поймать его в паруса. Ветер то менялся, то вовсе затихал; тогда они спускали паруса и двигались по инерции вперед до тех пор, пока не налетал новый порыв. Работа была выматывающая, зато двигались очень быстро. Секстон предположил, что скоро они смогут использовать воздушные шары, ведь Марс был уже довольно близко.
По движению мелкого воздушного мусора Кидд научился определять направление ветра, поэтому он то и дело поглядывал в подзорную трубу. Неожиданно в поле его зрения ворвалась стайка серебристых колеблющихся теней.
Этим созданиям Секстон дал труднопроизносимое латинское название, которое Кидд даже не пытался повторить. Остальные называли их летающей рыбой, хотя они отдаленно напоминали рыб только формой, но не по вкусу. Они не то чтобы летали, но скорее проносились в воздухе целой стаей. За несколько недель Кидд заметил, что такая стая частенько появляется как предвестник сильного ветра… Как раз такого и ждал теперь капитан.
– Поднять брамсели! – крикнул он, и команда приступила к работе. Многие передвигались по воздуху большими прыжками. Они привыкли к таким маневрам; помогая себе руками и ногами, они, почти невесомые (Секстон все настаивал, чтобы это состояние звали «свободным падением», хоть никто никуда и не падал), быстро перемещались от носа корабля к его реям и парусам. Кидд переживал за матросов: что же будет на земле, когда падение с такой высоты снова станет смертельным?
Кидд, перехватываясь за леер гакаборта, перебрался с одной стороны кватердека до другой, поглядывая то на грот-мачту за бортом, то на бизань-мачты. Команды всех трёх мачт свое дело знали, поэтому за считаные минуты все паруса были убраны.
И тут на них обрушился мощный порыв ветра. Весь корабль содрогнулся, верхушки рей задрожали, мачты протяжно застонали от такого напора; некоторые матросы с гиканьем запрыгали на своих линях безопасности. Кидд и Эдмондс налегли на колдершток, упираясь ногами в палубу изо всех сил; ветер не давал им повернуть корабль на нужный курс. Снасти выдержали, не раз латанные паруса тоже, и корабль стремительно рванул к незнакомой планете.
Но чуть погодя к Кидду подоспел Секстон, с трудом цеплявшийся за линь безопасности. Он даже потерял где-то свой парик.
– Стойте, стойте! – Секстон перекрикивал шум ветра. – Мы уже вошли в атмосферу планеты! Я был глупцом, когда не учёл, что сила притяжения на Марсе меньше, чем на Земле. Его атмосфера должна быть менее плотной, а значит, обширнее!
– У меня нет времени на натуральную философию, доктор! – рявкнул Кидд в ответ.
– Вы не понимаете, капитан! Мы падаем!
Наконец-то Кидд понял то, что его тело твердило ему вот уже которую минуту. Вот чем была быстрая, растущая с каждой секундой скорость корабля – падением. Кидд снова ощутил свой вес, он тянул его к носу корабля, а корабль продолжал приближаться к планете.
– Надуть шары! – скомандовал он. – Живо! Шевелитесь на пределе сил!
Матросы шкафутной команды незамедлительно направились к большим сундукам на палубе, куда были убраны воздушные шары. На Земле они надували их целый день; сейчас времени было куда меньше – они находились в эпицентре шторма.
Кидд наблюдал за парусами, ежеминутно регулировал их направление, чтобы меняющийся ветер не разнёс корабль в щепы. Может, стоило бы спустить их, потерять контроль, но сбросить скорость?
От этого размышления его отвлек полный ужаса крик на шкафуте. Кричал старшина шкафутной команды.
– Сгнило! – мученически рыдал он. – Все сгнило!
В его руках был обрывок черного сгнившего шелка.
Кидд метался от одного сундука к другому, чтобы оценить ущерб. Все шары прогнили в тех местах, где шелк касался деревянных стенок сундука. Центральная часть шаров была цела, но из-за того, каким образом они были уложены, каждый был испещрен дырами. Не было никакой надежды, что хоть один из них сможет удержать воздух, особенно сейчас, когда времени не оставалось.
Кидд посмотрел на сгнившую ткань, которую крепко сжимал в руках.
Именно он сворачивал воздушные шары. Он прекрасно осознавал их важность, знал, что они – залог их спасения, когда они вернутся на Землю. Он сам проверил, чтобы они были правильно свернуты и уложены.
Капитан не учел того, что в тот момент они уже были мокрыми, еще до того, как их спустили. Виной тому был первый штормовой дождь. Влажный шелк, неважно, насколько аккуратно его сложили, все равно бы покрылся плесенью и сгнил.
Кидд своими руками погубил «Марс Эдвенчер». Он обращался с нежным шелком как с обычной парусиной, и чувствительная ткань от его небрежного обращения завяла и умерла, точно цветок.
Он безнадежно посмотрел на Марс, огненный пылающий шар, неумолимо надвигающийся прямо на них. При столкновении с этим каменным шаром корабль разлетится в щепки. Теперь уже точно.
Рядом с ним возник Секстон. Не говоря ни слова, Кидд показал ему сгнивший шелк.
– Все такие? – спросил философ.
Не в силах говорить, Кидд кивнул. Не будь невесомости, он бы рухнул в отчаянии прямо на палубу.
Секстон немедленно достал подзорную трубу и уставился в нее так напряженно, будто собирался силой своего взгляда прожечь дыру в штормовой завесе. Но в конце концов он убрал инструмент и, точно в воду опущенный, повернулся к Кидду.
– Нам отсюда не выбраться, – признал он. – Мы уже слишком глубоко проникли в атмосферу Марса; его притяжение удерживает нас сильнее. – Он вздохнул. – Если бы только мы могли расправить плавники и улететь, подобно caelipiscines .
Кидду пришлось поднапрячься, чтобы узнать латинское имя, которое Секстон дал летающим рыбам.
– Или выгрести из этой беды.
Сколько раз за годы мореплавания Кидд садился на весла и спасал корабль, когда ветер и волны предавали его.
На душе у Кидда было тяжело, но в глазах Секстона вспыхнул огонек вдохновения.
– Весла, – сказал он, – весла! Быть может, они помогут…
– В такой шторм? Они же сломаются, как прутики!
Секстон потряс головой.
– Представим плавники caelipiscines .
Кидд пока не понимал, куда клонит Секстон, но все же попытался представить плавники летающих рыб. Широкие, покрытые пленкой, укрепленные паутиной тонких, но жестких перепонок.
Каждая перепонка была не толще голубиного перышка, но их было очень много. Когда рыба рассекала воздух плавником, давление распределялось равномерно.
Нет. Они летели не совсем как птицы. Их движение скорее походило на греблю.
– Боже мой, – произнес Кидд, начиная понимать.
– Но мы немедленно должны сбросить скорость, – сказал Секстон, – или у нас не будет шанса.
– Спустить паруса! – скомандовал Кидд. – И зовите сюда парусного мастера, такелажника и плотника!

После того как парусный мастер, плотник и такелажник закончили работу, места на палубе осталось очень мало.
Наименее пострадавшие полотнища шёлка они разрезали на полоски; каждая такая полоска связала между собой соседние весла. Вся конструкция должна была стать крыльями огромного размаха и чем-то напоминала паруса китайской джонки. Но пока что шкафут корабля выглядел как бесформенная масса белой ткани в чёрную полоску. Гнилой шелк полоскался на ветру, пока корабль падал в марсианском воздухе. Даже двое сильных мужчин с трудом удерживали одно весло, сопротивляясь силе ветра.
Уключины они усилили стапель-блоками, а между ними продёрнули самые прочные канаты под килем корабля. Сеть из канатов точно уложила корабль в веревочную колыбель.
– Не сработает, – пробормотал Секстон. – Я глупец, раз поверил в это.
Утратить веру в свою идею – вот уж совсем не похоже на Секстона. Обычно он цеплялся за любую мысль, неважно, насколько непрактичной она ни казалась Кидду, до безоговорочного успеха или абсолютного провала. Но сейчас, когда жизнь всей команды зависела от этой безумной затеи, натурфилософ почти ударился в панику.
– Сработает, – ответил Кидд, похлопав Секстона по спине, хотя на самом деле он не был в этом уверен. – Должно сработать.
Теперь Марс казался таким огромным, что взглядом его было не охватить. Стал виден неестественно изогнутый горизонт. Планета приближалась, атмосфера давила на корабль, и к Кидду снова вернулся вес. Он по-настоящему стоял на палубе. За два месяца он и забыл, как это. Секстон говорил, что вес будет не больше трети от того, что был на Земле, – и хорошо: после стольких недель невесомости Кидд держался на ногах не увереннее новорожденного олененка.
Или же колени его слабели от ужаса.
Кидд подбирался к краю кватердека, изо всех сил пытаясь придать своему шагу уверенности; он хотел обратиться к команде. На обычном корабле он бы залез на бизань-мачту, но бизань-мачта «Марс Эдвенчер» теперь находилась на корпусе со стороны правого борта.
– Друзья, мы не будем грести! – произнес он, перекрикивая шум ветра. – По крайней мере, не будем грести как обычно. Вы знаете команду «табань», верно?
Зазвучал нестройный хор голосов. На кораблях такой величины команда «табань» никогда не звучала. По этой команде полагалось упереться ногами и удерживать весло горизонтально, чтобы застопорить шлюпку.
– Вот что мы сделаем. Во-первых, мы выставим весла за борт, потом, по команде, двинем их вперед, медленно и аккуратно. И будем держать эти весла, держать изо всех сил, потому что весь корабль будет на них висеть! – Он обернулся к Секстону за подтверждением и получил в ответ нервный кивок. – По команде опускайте или поднимайте их. Только не сильно! Будто брасопите паруса.
За вздувающимися волнами гнилого шелка виднелись лица с выражением беспокойства.
И все же в них была надежда и доверие… они надеялись на него, они ему верили.
Кидд сжал челюсти. Ему до смерти хотелось доказать, что этого доверия он достоин.
– Выставить весла за корму! – крикнул он. – Закрепить в уключинах!
Очень умело моряки кинулись исполнять команду, которую капитан вряд ли произносил раньше, используя совершенно невиданные на флоте приспособления. Лес из весел вырос за бортом, с серией коротких резких хлопков, похожих на выстрелы, натянулся шелк.
Прошла вечность, прежде чем боцман сказал:
– Готово, капитан.
Кидд перевел дыхание. Это был момент истины: либо идея Секстона спасет их, либо погубит.
– Табань! Помалу! – решительно, с какой-то одержимостью проревел он.
Изо всех сил, кряхтя от напряжения, моряки старались удержать весла с наклоном вперёд. Воздушный поток невообразимо давил на натянувшуюся шелковую мембрану.
Все они были хорошими моряками, лучшими. Их кормили по высшему разряду, на королевские-то деньги. Но хватит ли им сил удержать весла?
Постепенно весла и канатные петли развернулись, натянутый шелк звенел. Тогда корабль дернулся и сменил курс. И корпус, и моряки стонали от напряжения, Кидд тоже чувствовал давление: поток воздуха начал замедлять падение.
– Держитесь, приятели! – крикнул он, крепко держа свою шляпу.
«Марс Эдвенчер» начал превращаться из воздушного судна в нечто, похожее на огромную летающую рыбу, вихляя, дрожа, сражаясь, точно загнанный марлин.
Теперь алый неровный горизонт Марса начал выпрямляться. Тонкие облака обтекали корабль со всех сторон. Секстон, держась за нактоуз, смотрел в свою подзорную трубу, выкрикивал направление и махал руками. Все его движения Кидд передавал своей команде.
– C левого борта чуть поднять! – выкрикнул он. – С правого – держать крепче!
Рев ветра оглушал.
Кидд не всегда понимал, что показывал Секстон. Он подозревал, что и Секстон это не всегда понимал. Частенько моряки перевыполняли или недовыполняли команды капитана – команды, которые они слышали первый раз. Стоило хоть на секунду утратить контроль над веслом, как корабль бешено разворачивало и кидало. Чудо, но весла были целы и никто не вывалился за борт; корабль тоже не ушел в неуправляемый полет. Поврежденный шелк продолжал расползаться, по пока вся конструкция держалась.
Поверхность планеты становилась все ближе и ближе, теперь их место назначения превратилось в красно-золотое пятно под килем. Незнакомые минералы виднелись со всех сторон: оранжевые камни невероятной формы, каких Кидд не видел ни в одном путешествии. Широкие каналы, полные воды, тянулись до самого горизонта, они то появлялись, то исчезали за вспышкой. Потом возник поразительный город, с высокими шпилями, широкими улицами и даже мельканием спешащих обитателей, и исчез за кормой. Кидд смотрел и не верил своим глазам.
– Капитан! – воскликнул Секстон.
Он как безумный тыкал в огромную дюну из красного песка, маячившую впереди.
– По правому борту опустить на пять румбов! – рявкнул Кидд. – По левому – поднять на пять!
Пытаясь выполнить команду, моряки взвыли от усилия. Весь корабль заскрипел и содрогнулся, накренившись направо. Кидд и Секстон всем весом навалились на румпель, чтобы помочь.
Очень неохотно и грузно корабль изменил курс.
Но поздно. Столкновение с дюной было неизбежно.
– Все передние поднять! Все кормовые опустить! Держать крепко! Да поможет нам Господь!
Нос корабля задрался вверх, горизонт бешено накренился. Внезапная перемена вдавила моряков в весла; многие закричали, кто-то отпустил весло и покатился по палубе. Отовсюду раздавался звук рвущегося шелка и треск ломающегося дерева.
Кидд и Секстон доползли по дрожащей палубе до нактоуза и вцепились в него изо всех сил.
Раздался чудовищный звук удара, точно сам Господь обрушил на них залпы. Корабль сел.

Кидд приподнялся на холодном песке, склонив голову, будто в молитве. Но он не молился; он просто пытался прийти в себя. Он медленно размышлял, услышит ли Бог молитвы людей с Марса.
Как ни странно, сам корабль почти не пострадал. Он лежал на широкой мягкой груди той самой дюны. Две нижние мачты были разбиты в щепки, на их месте в корпусе корабля зияли две больших дыры. «Ноги» для приземления, смастеренные плотником, тоже выдрало вместе с досками. Груз и уголь были разбросаны по песку тут и там. Где-то там, позади, лежали тела троих моряков, которые вылетели с корабля в момент крушения, двое других погибли от ран. Остальные должны были выздороветь. Кидд держал левую руку на перевязи, но считал себя счастливчиком: еще бы, отделался всего лишь вывихом плеча.
Днем погода на поверхности Марса была такой же, как и в воздухе: холодной и сухой; слабый ветер гулял по пустыне и поднимал мелкие песчаные вихри. Через час после крушения село солнце, и Кидда пробрало до костей: он чувствовал холод даже сквозь свой плотный камзол; у некоторых матросов вовсе не было теплой одежды. Они давно не видели сумерек: два месяца они летели сквозь ясный воздух меж планет. Почти никто не спал, все ослабели, а неяркий солнечный свет на рассвете лишь сделал более видимым прискорбность их положения.
Звук шагов по песку заставил Кидда поднять голову. Эдмондс – а это был он – выглядел изможденным.
– Мы проверили запасы, сэр.
Кидд молча ждал.
– У нас есть говядина и горох, хватит на два месяца при усеченном пайке. Но вот бочки с водой… – Эдмондс покачал головой. – Половина из них разбилась, сэр. Едва-едва хватит на две недели.
Капитан втянул в себя воздух; он не знал, что сказать. Прежде чем он придумал ответ, раздался крик. Один из матросов стоял на носу корабля, упираясь ногой в сломанный бушприт, размахивал руками и что-то выкрикивал, но ветер относил слова в сторону, по пустыне.
Кидд неловко поднялся на ноги и приложил здоровую руку к уху.
– Что ты сказал? – переспросил он.
Матрос сложил руки на манер рупора.
– Марсиане!

Местные чем-то напоминали крабов – крабов размером с людей. У них было по четыре конечности – две руки и две ноги – вдоль туловища, и ходили они на ногах. Но эти конечности находились в неправильных местах и были целиком покрыты твердым панцирем, белым на животе и красно-золотым, как песок, на спине. Вместо головы на туловище был выступ, из которого торчали два черных глаза на подвижных ножках, совсем как у лобстеров, и вертикальный рот, совсем как кузнечные клещи. Каждая рука напоминала крабика поменьше, на каждом пальце угрожающе торчали когти.
Они столпились в ожидании. Их было больше сотни.
Кидд опустил подзорную трубу и повернулся к Секстону.
– Как ты думаешь, дикари говорят по-английски?
Секстон выглядел ужасно: его наряд порвался, парика давно не было, а щеки потемнели от щетины.
– Вряд ли. Не думаю, что это дикари.
– Почему же?
Секстон еще раз глянул в подзорную трубу, Кидд сделал так же.
– Они одеты. Обрати внимание на цвета и узоры – очень утонченные. Чем-то напоминают персидские ковры. Посмотри на того, что в центре, в шляпе. Кажется, у него на плечах и запястьях есть украшения.
Кидд прищурился, но не смог-таки разглядеть столько деталей, сколько зоркий Секстон.
– Я вижу только мечи.
У каждого за поясом был длинный тонкий меч, без ножен, изогнутый как персидский шамшир; были еще и клинки поменьше, тоже тонкие и изогнутые. Они поблескивали в лучах бледного восхода.
Секстон усмехнулся.
– И мы вооружены, разве нет? Это не делает нас дикарями.
Кидд не нашелся, что ответить.

Кидд неуклюже спускался по склону из мягкого песка. Он старался держать голову высоко поднятой, но не мог удержать равновесия: мешала сломанная рука и мешок с дарами – золотые монеты, стеклянные бусы, сушеная говядина, фляга с водой и Библия. Он заметил, что у марсиан ступни были широкие – как раз для ходьбы по песку. Они были одеты в свободные, как у индусов, шаровары до колен. Сами ноги, покрытые красноватым панцирем, оставались голыми.
Кидд сосредоточился на этих деталях, и это помогло ему не скатиться по песку кубарем.
Секстон шел впереди, выставив раскинутые пустые руки.
– Мы приветствуем вас именем Короля Англии и Ирландии Вильгельма III, и Вильгельма II Шотландского.
Марсианин в шляпе отделился от толпы и сделал шаг вперед. От него исходил отчетливый, но вовсе не неприятных запах, что-то среднее между конюшней и корицей; яркий металл, которым был украшен его панцирь, оказался чистым золотом. Щебеча и потрескивая на своем языке, хитиновой рукой он указал на небо, потом широким жестом обвел «Марс Эдвенчер», англичан и марсиан. И замолчал, опустив руки.
Секстон и Кидд обменялись взглядами. Даже натурфилософ был сбит с толку этим представлением.
– Может, Библию ему покажем? – предложил капитан. – Он указал на Небеса…
– Идеи получше у меня нет, – согласился Секстон. Кидд протянул ему тяжелую книгу и открыл на Книге Бытия. – Это наша самая священная книга, – благоговейно объяснил Секстон марсианам. – А это история сотворения Вселенной.
Марсианин взял книгу, внимательно изучил ее со всех сторон, попутно раздавая трескучие комментарии своим людям. Он проводил когтями по строкам, будто читая, и осторожно постукивал по кожаной обложке и переплету. Он поднес книгу к лицу, соединив глаза странным образом.
Потом, к ужасу Кидда, он медленно и осторожно вырвал страницу, скомкал ее и засунул меж отвратительных челюстей.
Обида сковала их; Кидд и Секстон не могли сделать ничего лучше, чем просто стоять и, выпучив глаза, смотреть, как марсианин жует и глотает страницу, явно чего-то ожидая. Ни один лондонский гурман не дегустировал вино в своем любимом клубе с таким напряженным вниманием. Черные незащищенные глаза даже потеряли фокус, когда местный сосредоточился на ароматном букете вкусов пергамента и чернил.
Секстон буквально кипел от ярости.
– Это же Слово Божье! – выпалил он.
Кидд тоже был оскорблен, но не так сильно, как Секстон, и он ясно осознавал, что их со всех сторон обступила толпа вооруженных марсиан.
– Доктор, полегче, – тихонько пробормотал он и опустил руку Секстону на плечо.
С заметным усилием тот успокоился. Но когда марсианин вырвал вторую страницу, потом третью, деля их на кусочки поменьше и раздавая своим, Кидду пришлось буквально держать Секстона.
– Похоже, Слово Божье показалось им весьма… удобоваримым. – Кидд здоровой рукой обхватил Секстона поперек узкой груди, оттаскивая его подальше. У него самого богохульное поведение марсиан вызвало истерический смех, который он едва сдерживал.
Секстон глубоко вздохнул и похлопал Кидда по руке. Капитан отпустил его.
– Прости им, Господи, – произнес он, возводя глаза к нему. – Они не ведают, что творят.
Пока они разговаривали, марсианин передал Библию своему подданному. Третий же выступил вперед со сплюснутой стеклянной бутылкой в руках: главный протянул ее Секстону. На поверхности были какие-то завитки, вероятно, письмена; содержимое переливалось цветом темного янтаря.
Секстон и Кидд обменялись вопросительными взглядами. Кидд вытащил пробку из мягкой смолы и осторожно понюхал содержимое. Он приподнял бровь, не решаясь пока ничего говорить.
Вкус был необычный, с нотками имбиря и сосны, но густой насыщенный глоток был таким знакомым и так обжигал, что на глазах выступили слезы.
– Не «Фаринтош», конечно, – обратился он к Секстону, – но, черт меня побери, это отличный виски!
Секстон моргнул и слегка поклонился марсианам.
– Что ж, основу для мены мы, кажется, отыскали, – сказал он.

Кидд грел руки у костра марсианского принца, удивляясь, как далеко он занёсся со времён Ньюгейтской тюрьмы.
Несмотря на трудности с коммуникацией, марсиане с удовольствием меняли свои товары на книги, ремни и прочие кожаные вещи. Марсианское мясо, хоть и островатое, с душком, было вполне годным; ко всему прочему, команде Кидда позволили поселиться в маленьком круглом здании, которое было вырезано из единого куска песчаника. Секстон, правда, предположил, что этот «камень» был просто песком, слепленным в единое целое с помощью слюны марсиан, но об этом Кидд старался не думать.
Секстон же был тут просто счастлив. Он занялся изучением марсианских флоры и фауны, марсианского языка и астрономии – он обнаружил, что у этой планеты есть две маленькие луны. Казалось, он был бы рад остаться тут до конца дней.
Но на их корабле был очень ограниченный запас того, что можно было бы продать. Одни моряки уже работали на марсиан, другие их развлекали – например, играли на свистульке – в обмен на спиртное и всякую всячину, но это не могло продолжаться вечно. Кидду начинало казаться, что марсианин в шляпе смотрит на них уже негостеприимно своими выпуклыми черными глазами.
Кидд отошел от огня и пересек общую комнату. Он направлялся туда, где Секстон изучал одну из марсианских книг – длинную катушку тонкого металла, покрытую веретенообразными письменами. Марсианская сталь была куда лучше английской и могла сравниться с лучшей испанской; плюс она водилась здесь в изобилии.
Секстон был настолько погружен в работу, что не сразу заметил присутствие Кидда.
– Мне кажется, вот это глагол, – сказал он, указывая на один из значков на исписанной полоске стали.
– У меня есть вопрос натурфилософского характера.
– Да?
– Идем-ка.
Они завернулись в плащи – дорогие, мягкие плащи ярких цветов – и вышли наружу, туда, где тусклое солнце давно спряталось за горизонтом. Улицы были тихи и очень темны (марсиане предпочитали проводить вечера дома), но на небе сияли тысячи звезд.
– Которая из них Земля? – спросил Кидд, выдыхая облачка пара.
Секстон посмотрел на небо и через минуту указал на звезду.
– Прямо за восточным горизонтом, я думаю. Она появится в течение часа.
– Ясно, – Кидд глядел в ту сторону. – Что нужно, чтобы вернуться?
– Новые воздушные шары, конечно, – без колебаний ответил Секстон. Он детально обдумывал этот вопрос, словно забавную логическую задачку. – Здесь есть множество отличных тканей. – Он пощупал плащ. – Еду и воду можно достать у местных, как и уголь, чтобы нагреть воздух. Самая большая проблема – замена мачт.
– Да-да, мачты. – Марсиане вообще не использовали дерево для строительства. В городе из камня и стали дерево использовали только для топки.
– Ко всему прочему необходимо отремонтировать все, что сломалось после крушения. Но главное – мачты. – Секстон похлопал Кидда по плечу. – Здесь вроде не так уж плохо, а? Пойдем обратно. Тут холодно.
– Сейчас.
Секстон вернулся к своим книгам, а Кидд уставился на восток, будто бы силой взгляда он мог заставить маленькую голубую звезду Земли подняться быстрее.

Кидд ковырялся к коробке с кривыми корешками возле огня; он искал более или менее крепкие и ровные. Марсиан мало интересовали эти белые шишковатые коренья, жесткие и безвкусные. Всего за несколько часов работы их можно было добыть хоть целый центнер. Кидд подозревал, что это корм для животных. Но благодаря им они все еще не умерли от голода.
Книги и кожа, которые были на корабле, закончились несколько недель назад, а значит, теперь такая роскошь, как мясо, ром и сладости, были им не по карману. Но рабочие руки на Марсе были нужны, особенно такие, как сильные мускулистые руки опытных земных моряков, которые могли натаскать куда больше воды и угля, чем марсианские. Также нужно было пасти каких-то животных с овечьими повадками, но не овечьим видом. А еще нужно было постоянно ремонтировать каналы. Вся эта работа обеспечивала их едой (вроде как), водой и углем. Но такая жизнь не подходила моряку.
Наконец Кидд выбрал несколько кореньев для жарки, но в ящике не оказалось угля. Кидд чертыхнулся; их и жареными-то было трудно есть, а в сыром виде – совершенно невозможно.
– Секстон, – позвал он, бросив ему корзину, – принеси нам немного угля из кучи, а?
Кидд мысленно оплакивал свою судьбу; попутно он уложил корешки в костер. Секстона все не было.
– Где тебя черти носят? – крикнул он через плечо.
Но Секстон не ответил: его вообще не было видно.
Кидд раздраженно вздохнул, сетуя на натурфилософа, которого было так легко отвлечь. Секстон нашелся в соседней комнате: он держал полупустую корзину и внимательно рассматривал кучу угля.
– Ты, конечно, можешь ненадолго бросить свои созерцания, чтобы мы смогли приготовить ужин? – резко бросил Кидд.
Вместо ответа Секстон вложил в руку капитана какой-то грязный предмет.
– Что ты об этом думаешь?
Черный кусок был не углем, но деревом, покрытым угольной пылью. В качестве топлива марсиане использовали небольшие кусочки дерева; кусок у него в руках был куда больше обычного, размером почти с кулак, в остальном он ничем не отличался.
– Ну, дерево, – пожал плечами Кидд. – А что?
– Посмотри на кольца, старик! Посмотри на кольца!
Кидд прищурился, вгляделся внимательнее… и его сердце забилось быстрее.
– Судя по изгибу… эта деревяшка, должно быть, от ствола трех футов в обхвате, не меньше!
– Вот именно! – Секстон указал на другие похожие дрова в корзине. – И эти такие же. Но здесь нигде нет такого дерева. – Он поднял чурбанчик и поставил перед собой. – Мы должны найти его!

Кидд с трудом взобрался на вершину дюны, чтобы изучить горизонт в подзорную трубу.
– Ничего! – крикнул он Секстону. – Ни черта нет.
Не дожидаясь ответа, он скатился с песчаного холма, ногами толкая мелкий холодный песок к тому месту, где стоял Секстон. Лицо натурфилософа выражало досаду и усталость одновременно.
– Я готов поклясться, то прилагательное, которое он использовал, обозначает расстояние от двух до десяти миль. – Он сделал глоток из бурдюка. – Я выпил половину. Возможно, нам стоит вернуться.
Кидд оглянулся назад, на хорошо проторенный путь, которому они следовали в течение нескольких часов, потом вперед, туда, где тропинка терялась за линией горизонта.
– Ты уверен, что он имел в виду этот путь? И что он вообще понял, что мы ищем?
– Это чертовски сложный язык. – Секстон пожал плечами.
Кидд сделал маленький глоток воды, заслоняя глаза от солнца, и обдумал ситуацию. Был почти полдень, но все, что они видели в течение четырех часов путешествия, – бесконечный песок и минералы, которые некогда поражали своей необычностью, но теперь уже ставшие привычными. Свой бурдюк он еще не опустошил, но идея бросить бесполезную затею казалась ему заманчивой. И все же это была их единственная надежда.
Он окинул взглядом пустыню. Похожая на океан, но красная и сухая, и бесстрастная. И в отличие от моря, с порывами ветра и волнами, абсолютно безмолвная.
Нет… не совсем безмолвная. Быть может, это?..
– Мои ноги… – начал Секстон.
– Ш-ш-ш! – Кидд жестом велел ему замолчать.
Он прислушался внимательнее. Этого звука он не слышал уже много месяцев.
Топор. Стук топора об дерево. Раньше этот звук заглушали их собственные шаги по песку.
Они поспешили туда, за горизонт, и вскоре оказались на краю каньона, вероятно, двух сотен футов в глубину. Они находились всего в нескольких ярдах от него, но и не подозревали о его существовании. Песчаная дорожка, очевидно вырезанная марсианами из стены каньона, резко сворачивала вниз с поверхности пустыни. А внизу…
– Господь Всемогущий, – произнес Кидд.
Поверхность каньона зеленела. Из темного глинистого дна каньона поднимались прямые и гладкие стволы светло-медового цвета. Больше сотни зеленых крон выглядывали из глубины каньона. Между деревьев сновали марсиане; на фоне этих гигантов они казались крошечными.
Пока они наблюдали, одно из деревьев аккуратно повалилось на дно каньона. Марсиане взобрались на упавшего гиганта и начали рубить его на мелкие куски.
– Господи, да что они делают? – вскричал Кидд.
– Условия роста на дне этого каньона, должно быть, почти уникальные, – мечтательно сказал Секстон. – Но, как мы видим, угля здесь предостаточно. Возможно, они так привыкли жечь уголь, что им приходится рубить деревья на кусочки размером с угольки.
– Узники привычки, – Кидд потряс головой.
Пока он уставился на дно каньона, Секстон возбужденно шагал туда-сюда.
– Я должен выяснить, как эти деревья выжили посреди пустыни! Это может стать исследованием всей моей жизни!
Заслышав это, Кидд округлил глаза, а в пересохшем рту стало еще суше. Эти деревья были последним кусочком пазла под названием «Возвращение на Землю», но если он вернется без Секстона, перед ним снова замаячит тень виселицы.
Больше того, внезапно он осознал, что привязался к этому глупому гусю.
– Но Секстон, – сказал Кидд, приобняв его за плечи, – если ты сделаешь эти деревья исследованием всей своей жизни, то кто поможет нам восстановить корабль? Наверняка его нужно как-то усовершенствовать.
– Наверняка… – Секстон витал в облаках, пока до него медленно доходил смысл вопроса.
– И раз уж мы плывем по воздуху, нам опять придется ловить благоприятный ветер, который отнесет нас домой. Поэтому нам нужны новые теории о его перемещении.
– Действительно, проблема непростая. – Секстон охлопывал карманы в поисках записной книжки.
– Учти еще, нам нужно придумать, как перенести деревья целиком от каньона до корабля, а потом сделать из них мачты.
– Мачты? – Секстон точно очнулся.
– Мачты, – повторил Кидд.
– Это как раз то, что нам нужно! – Секстон рассмеялся. – Мачты!
– Мачты! – выкрикнул Кидд и тоже начал хохотать.
Двое мужчин схватились за руки и начали кружиться и пританцовывать, высоко подпрыгивая от радости в разреженном марсианском воздухе.

«Марс Эдвенчер» поднялся на пятьдесят футов над песком, натягивая якорные тросы. Над ним вздымались восемь огромных воздушных шаров, каждый едва ли не больше прежних – невообразимая мешанина ярких марсианских цветов. На них пошли почти все ткани в городе, заработанные непосильным трудом за долгие недели. Но и англичане, и марсиане были рады такому обмену.
Новые мачты были поразительными – прямые, гладкие и такие легкие, что потребовалась только половина моряков из команды, чтобы поднять их со дна каньона и закрепить на корабле. Они были легче всех материалов на Марсе… эти деревья, порождение крошечной, сухой, далекой планеты, были легче и крепче, чем что-либо на Земле. Они загрузили столько стволов, сколько поместилось в трюм.
– Построим целый флот летающих кораблей! – клялся Секстон. – И вернемся пополнить запасы! Мы целое состояние сколотим с этими стволами!
– Без меня, – ответил Кидд.
Секстон удивленно моргнул, потом широко улыбнулся.
– Наверняка знаменитому капитану Кидду корыстолюбия не занимать?
Кидд улыбнулся в ответ.
– На этот счет не сомневайся. Когда я вернусь, меня ждет благодарность самого короля! С этими средствами я собираюсь осесть в Шотландии, в своём родовом поместье, где недостатка в «Фаринтоше» не будет никогда.
Он перегнулся через гакаборт, глядя на город, кишащий марсианами, которые взволнованно потрескивали, ожидая увидеть, как взлетит невероятный корабль.
– Счастливо оставаться, огромные крабы! – крикнул он и обернулся к боцману. – Отдать швартовы!
Моряки принялись за работу, и минутой позже мощным рывком «Марс Эдвенчер» устремился в голубое марсианское небо.

С.М. Стирлинг

Этого автора многие считают настоящим преемником Гарри Тёртлдава, который некогда получил звание короля альтернативного исторического романа. Восходящая звезда научной фантастики Стивен М. Стирлинг – автор серии книг об острове в море времени («Остров в море времени», «Наперекор волне годов», «В океане вечности» – «Island in the Sea of Time», «Against the Tide of Years», «On the Ocean of Eternity»), в которой Нантукет попадает обратно в 1250 год. Перу Стирлинга также принадлежит бестселлер «Нью-Йорк таймс» – серия романов «Изменение»: сначала первая трилогия («Огонь гаснет», «Война протектора», «Встреча в Корваллисе» – «Dies the Fire», «The Protector’s War», «A Meeting at Corvallis») и последующие «Земли восходящего солнца», «Бич Бога», «Меч Леди», «Король Монтиваля», «Слезы солнца» и «Повелитель гор» («The Sunrise Lands», «The Scourge of God», «The Sword of the Lady», «The High King of Montival», «The Tears of the Sun», «Lord of Mountains»), а также его последняя книга «Добровольная жертва» («The Given Sacrifice»). Другая альтернативная историческая серия, «Повелители Созидания», состоит из двух томов: «Небесные люди» и «При дворе Багровых королей» («The Sky People», «In the Courts of the Crimson Kings»). Действие происходит во Вселенной, где Марс и Венера были терраформированы таинственными инопланетянами в отдалённом прошлом. А совсем недавно Стирлинг начал новую серию, «Порождение Тени» («Shadowspawn»), состоящую пока из трёх романов: «Примесь в крови», «Совет Теней» и «Тени наступающей ночи» («A Taint in the Blood», «The Council of Shadows», «Shadows of Falling Night»). Автор создал и несколько романов вне серий, такие как «Конкистадор», «Пешаварские всадники», писал в соавторстве с Рэймондом Ф. Фейстом, Джерри Пурнеллом, Холли Лайл и актером «Звёздного пути» Джеймсом Духаном, а также в сериях «Вавилон 5», «Т2», «Живые корабли», «Мир войны» и «Войны людей и кзинов». Его короткие научно-фантастические истории вошли в сборник «Лед, Железо и Золото».
С.М. Стирлинг родился во Франции, вырос в Европе, Африке и Канаде, а сейчас живет с семьей в Санта-Фе, в Нью-Мексико.
Когда у тебя крадут нечто действительно важное, иногда приходится пойти на многое, лишь бы вернуть это. И не важно, опасен ли путь и как много народу встанет у тебя на пути…

С.М.Стирлинг
Мечи Зар-Ту-Кана

Энциклопедия Британика, 20-е издание
Издательство Чикагского Университета, 1998
«Марс, основные параметры:
Расстояние от Солнца: 1.5237 а.е.
Период вращения вокруг Солнца: 668.6 марсианских солнечных суток
Период вращения вокруг оси: 24 часа 34 минуты
Масса: 0.1075 земной
Средняя плотность: 3.93 г/см³
Гравитация на поверхности: 0.377 Земной
Диаметр: 4217 миль (экваториальный; 53,3 % земного)
Поверхность: 75 % суши, 25 % воды (включая паковый лед)

Состав атмосферы:
Азот: 76.51%
Кислород: 20,23%
Углекислый газ: 0.11%
Следовые элементы: аргон, неон, криптон
Атмосферное давление: 10.7 фунта на квадратный дюйм на уровне Северного моря

Третий мир Солнечной системы, на котором есть жизнь, Марс еще меньше похож на Землю, чем Венера…»
– Добро пожаловать на Жо’ду, – сказала Салли Ямашита.
– Но я на Марсе уже больше месяца!
– База Кеннеди действительно на Марсе, но это не совсем Жо’да, – ответила она.
На демотическом слово «Жо’да» обозначало что-то вроде «Реальный Мир».
Не задумываясь, она натянула на лицо маску и ступила на улицу из причальной башни для дирижаблей. Воздух здесь был такой же сухой и резкий, как в пустыне Такла-Макан, и почти такой же разреженный, как в горах Тибета.
Секундой позже Том Бекворт последовал ее примеру. Живая квазиткань облепила его лицо, потом успокоилась, превращаясь в гладкий черный овал под раскосыми карими глазами. Совершенно не нужно было думать о том, что твой нос и рот закрывает синтетический амёбовидный паразит. Зато он не сильно отличался от настоящего оттенка кожи Бекворта.
Салли всегда наслаждалась возвращением на Зар-Ту-Кан, главный город, контактирующий с Альянсом исследователей и ученых США и стран Содружества на Марсе. Он был по-настоящему инопланетным . Ну а База Кеннеди походила на… приличных размеров аэропорт, странным образом оказавшийся в Антарктиде, где из-за плохой погоды все застряли во второсортном отеле. Возможно, ей придется провести остаток жизни на Марсе, а учитывая дешевизну антиагатика в этих краях, это надолго.
Бекворт с любопытством осматривался по сторонам, хоть и сдержанно: все было по-настоящему, уже не эмуляция. Вытянутые бокалообразные шпили возносились на сотни футов вверх над районами приземистых зданий с толстыми стенами. Их чуть потускневшие, но всё же весьма броские цвета выделялись на фоне бледно-голубого неба, чуть покрашенного розовой пылью Внешних Пустынь. Каждая башня в импрессионистической манере была окрашена в свой цвет, как воспоминание о радугах, что виделись в мечтах. Их соединяли кружевные прозрачные мосты, а просвечивающие купола блестели ниже роскошных домов родовитых жителей или домов богатых и влиятельных, соревнующихся с ними в пышности. Узкие серпантинные улицы чуть ниже извивались меж зданий из гладкого розово-красного камня с уже почти стёршимися резными фризами…
Зар-Ту-Кан был независимым городом-государством времен еще Толламунских императоров Двор-иль-Адазара, объединивших Марс. Он пережил Вечный мир планетной империи, который длился тридцать тысяч лет, и снова стал городом-государством. Вытянутые силуэты его коренных жителей двигались среди сухопутов – местных «кораблей пустыни» и верховых птиц почти беззвучно, слышалось только шарканье лап и подошв по камням. Лишь изредка слышались голоса, а временами музыкальный перезвон, словно колокольчики вели математический спор.
– Марс не старше Земли. Он только кажется старше, – сказал Том Бекворт, возобновляя дискуссию, которую они вели всю дорогу с Базы Кеннеди до скованного льдом побережья Арктического моря.
Перевозка людей с планеты на планету стоила больших денег даже в благословенном 1998-м, и только лучшие могли себе позволить такую поездку. К несчастью, иногда умные, высокообразованные люди вкладывали большую часть своего интеллектуального капитала в защиту предубеждений, нежели в развитие понимания.
– Марсианская цивилизация намного старше нашей, – продолжил Бекворт. – Но должно же быть что-то общее. И, откровенно говоря, у них времени было намного больше, но успели они сделать меньше, чем мы.
Про себя она улыбнулась. Это тебе не Венера, и здесь уже не поиграешь в пробковом шлеме в Могучих Белых Господ. Он научится. Или нет.
Она остановилась, широко махнув рукой.
– Ну, вот он, – сказала Салли. – Дом, родимый дом.
Здание было трехэтажным восьмиугольником, с гладкими гранями снаружи, украшенными лишь неглубоким растительным рельефом, напоминающим перистый тростник, с прозрачным куполом, покрывающим всю центральную часть, что типично для стиля Орхидеи позднеимперского периода. Жуки-ремонтники, размером с кошек и по форме напоминающие приплюснутых насекомых, медленно ползали по прозрачному куполу, постоянно его очищая.
– Зззддддрррравствуйбосс, – произнес по-английски с ярко выраженным акцентом резкий шипящий голос.
Бекворт резко подскочил, когда от двери начала раскручиваться скелетообразная форма. По очертанию она более-менее напоминала рыжеватого цвета собаку – пушистую борзую на грани голодания, с длинным, как прут, хвостом, острыми, как у акулы, зубами, светящимися зелеными глазами, высоким лбом и длинными гибкими пальцами на лапах.
– Привет, Сатемкан, – сказала Салли. – Есть новости?
– Все ссспокойно, – ответило животное, снова переходя на демотический. Приветствие истощило его английский. – Вввозззможжжноссслишшкомссспокойно.
Оно нагнулось вперед и обнюхало ноги Бекворта.
– Паххххнет странно. Вроде ты, но… что-то еще.
Она полезла в один рукав своей мантии и вытащила оттуда пакет с рузом. Не-совсем-животное подхватило его в воздухе и проглотило мясо вместе с упаковкой, только облизнувшись. Тогда Салли сняла перчатку с правой руки и запустила ладонь в желобок возле двери. Слабое прикосновение к чему-то сухому и шероховатому, и вот портал из древесины ткем скользнул в сторону.
– Дай дому себя попробовать, – попросила она, когда они прошли в вестибюль и убрали маски обратно в карманы. – Здесь.
Бекворт осторожно положил руку в прорезь.
– Оно укусило меня! – воскликнул он.
– Ему требуется твой образец ДНК.
Глянцевая внутренняя дверь отъехала в сторону, открыв арочный проход во вспененном камне. Он выводил во двор приблизительно в сотню ярдов. Воздух был блаженно влажным – как в Палм Спрингс или на Бейкерсфилд – и пряно пах скалами, вскопанной землей и растениями: майораном, вереском и другими, у которых на Земле не было эквивалента. Площадь была замощена прочным известняком с окаменелыми ракушками, который меняли по мере надобности по прошествии нескольких веков. Однако известняковых плит почти совсем не было видно, двор почти весь зарос, растительность ползла вверх по колоннам, которые поддерживали балконы с аркадой, что выходили во двор, цветными лианами свисали с резного камня. Это была не совсем замкнутая биосистема, как, скажем, на космическом корабле, но нечто похожее.
– Я выражаю официальные безлично-вежливые приветствия роду и жителям, – спокойно сказала она на беглом демотическом. – Это мой партнер по работе, его зовут Томас, можно Том, из рода Бекворт. Он будет у меня гостить какое-то время, как позволяет мне мой договор аренды.
Все это было выражено буквально в десятке слов на марсианском с парочкой модификаторов. Лишь кое-кто оторвался или от рутинной работы, или от узеньких книжек, которые подобно блокнотам были сшиты сверху, или от игры атанж . Они быстро кивали, а потом возвращались к своим занятиям, не обращая больше на Салли никакого внимания, что было довольно-таки учтиво с их стороны. Одеты они были далеко не в мантии, если это вообще можно было назвать одеждой.
– Мы живем на втором этаже, – сказала она, идя впереди.
– Кажется, на нас не сильно обращают внимание.
– Они и раньше видели землян, – пожала она плечами.
– На Марсе нас от силы пара сотен. Я думал, они на землян больше внимания обращать будут. В Окленде все бы точно глазели на марсианина.
– В том-то все и дело, Том. Они другие.
Дверь в ее квартиру открыла глазок и посмотрела на Салли. Она встретилась с ним взглядом, позволяя глазку просканировать и ее, и ее спутника. Глазок моргнул, подтверждая, и прозвучал негромкий щелчок – мускул отодвинул керамическую задвижку.
Они пристроили на вешалке свои перевязи с мечами, и Том с интересом взглянул на фотографии на стене. На одной фотографии были изображены ее родители, на другой – винокурни, которыми они управляли в Напе, еще пара фото с ее братьями, сестрами, племянниками и племянницами, с кошкой, которая принадлежала Салли в университете (ну, или, как говорится, она принадлежала кошке ).
Квартира была большой, несколько сотен квадратных метров, райский простор после кают космических кораблей, жилищ в космосе или станций на Марсе, названной База Кеннеди. Мебель по большей части была встроена в стены и пол, с шелковыми или меховыми одеялами и пледами сверху, – живые, они чуть шевелились, как будто лишние два градуса в комнате сбивали их с толку.
Уютненько, хотя и по-инопланетянски , – подумала она и потом произнесла вслух:
– Вот там кровать, свои вещи можешь туда бросить.
– А ванная где?
– Туда. Подожди, пока я не ознакомлю тебя с зар-ту-канским биде, – добавила она и ухмыльнулась, когда он вздрогнул.
– Когда будем есть?
– Сейчас сделаю поджарку.
– А что, марсиане едят поджарку? – удивился Бекворт.
– Нет. Это я  ем поджарку.
– Моя помощь нужна?
– Не приближайся к моей кухне ни на шаг, – предупредила она. – Мне потребовались годы, чтобы все здесь нормально устроить.
Когда они разложили его вещи, Бекворт спокойно произнес:
– А что это за канид?
– Сатемкан? Он… а, он хороший помощник. Особенно в поле. А еда для него не очень дорогая. – Бекворт иронически приподнял бровь, и она неохотно продолжила, чуть тише: – И да, немного информации: у него… проблемы. Ему повезло, что его не умертвили и не запихнули в компостер.
– Так вот ты какая, хладнокровная безжалостная спасительница щенков, старушка марсианка, – ответил он, скаля в улыбке белоснежные зубы.
Салли показала ему кулак, а потом приподняла средний палец, проходя в угол кухни.
– Руз – это мясо, которое едят веганы, – объяснила она, когда нарезала поджарку, и Бекворт тоже посмеялся, поставив две шарообразных бокала с эссенцией на стол и толкнув в них соломинки.
Идею убийства домашних животных ради получения мяса марсиане считали неэффективной. Тембст-модифицированные птице-динозавры производили руз – бескостную плоть на месте бывших крыльев и передних конечностей их предков. Она безболезненно периодически снималась и снова отрастала.
– И на вкус как курица, – сказал Бекворт.
Салли положила кусок жареной стороной кверху в отдельную миску с крышечкой, налила сверху взбитое жидкое тесто и помешала. Затем сняла полдюжины липких, мягких, блинчикообразных, но пышных по консистенции кругов.
– Скорее телятина. Эта разновидность. Есть еще приправа, по вкусу как смесь лимона и чили… – начала она.
Сатемкан завыл, его уши приподнялись, а носом он повернулся к двери.
Она беззвучно открылась. Зеленая обездвиживающая граната покатилась по полу, но Сатемкан уже вскочил на ноги. Он сделал отчаянный прыжок и вышиб керамический бочонок обратно в открытый портал.
Граната откатилась по дуге, но – к несчастью – перелетела через балюстраду и попала во двор. Снизу послышались крики «Осторожно», «Тревога!», но вдруг резко оборвались, когда она врезалась в камень и всё вокруг, что имеет спинной мозг, обездвижилось, когда наночастицы соприкоснулись с кожей.
Три фигуры в масках и мантиях с надетыми капюшонами прошли через дверь Салли сразу после взрыва, с мечами и колбообразными пистолетами с длинными стволами, заряженными дротиками. На пороге они чуть задержались при виде землян в помещении, ещё одетых, поскольку ткань была неплохой защитой от лёгких игл.
Салли повернулась на одном каблуке и через дверь швырнула миску с горячим мясом и овощами в лицо первого марсианина. Он упал назад, на своих партнеров, а она рванула с места сразу на десять футов, прикрывая лицо рукой. Дротиковое ружье издало шипящую вонь сожжённого метана с примесью серы, и что-то прямо сквозь ткань больно воткнулось в локоть.
Один из пистолетов нападающих на время выбыл из строя – требовалось двадцать секунд, чтобы метан подкачался. Она в это время упала на пол, перекатилась и достала свой меч из перевязи, что висела за дверью. До кольта дотянуться времени не было.
Все происходило словно во сне, быстро, но растянуто. Дело в адреналине и пониженной гравитации. Прыжки на Марсе сами по себе казались фантастикой, как и падение на землю – оно было мягким.
Сатемкан выскочил из-за двери, возня, глухой стук и дикое рычание, а потом крик марсианина:
– Больно! Чтозадикаяболь! – вполне искренним тоном. &lt;Эмфатический режим!&gt;
И Том Бекворт с глухим звуком мягко осел на землю. Красное пятно на горле показывало, куда попал растворимый кристаллический дротик, когда Том ринулся в атаку, как разъяренный бык. Третий марсианин без подготовки атаковал Салли, и все, казалось, исчезло, когда острый меч, в руке намного длиннее, чем её собственная, оказался возле её левого глаза.
Отчаянным движением она, еще не успев подняться, отбила клинок нападающего в неудобной третьей позиции: снизу вверх с изогнутой кистью, которая загудела от силы удара. Звонкое соприкосновение стали о сталь, и она стала наступать мелкими шагами и ударила его вдогонку гардой, когда продолговатая фигура начала отступать. Этот прием был против правил, и в любом фехтовальном клубе на Земле её бы дисквалифицировали, но она была не на Земле и речь шла не о распределении мест, а о борьбе за жизнь.
Марсианин зашипел, когда более крепкие кость и мышцы землянки вышибли рукоять из его или её пальцев в перчатке, возможно, сломав что-то в процессе. Салли Ямашита хотела распороть руку нападающего, но тут почувствовала легкий ожог на спине. Как-никак, марсиан было трое…
– О, ч…
Темнота.

Бессознательность длилась недолго, а анестетический дротик не оставил никаких побочных эффектов. Что-то шершавое и мокрое касалось её лица. Салли моргнула и увидела окровавленную морду Сатемкана.
– Босссс…
Лапой канид сбросил с её пояса аппликатор, через который ей ввелось противоядие. Кровь текла из нескольких кинжальных ран на его шее и туловище, но на глазах сворачивалась. Салли обрела способность управлять телом и села, пытаясь прижать его раны руками.
– Хороший песик, – сказала она. – Лучший канид.
Сатемкан заскулил. Из-за двери выглянул кто-то из родовой линии дома.
– Медицинскую помощь режим команды! – рявкнула Салли.
Скоро кто-то вошел с похожей на раковину платформой, которая бежала за ним на множестве неприятно-человеческих ножек. Крышка откинулась, открыв сросток извивающихся подобно червям придатков, которые, постоянно делясь, расходились шире и шире, раздваиваясь и утончаясь настолько, что в конце слились в туманный ореол. Салли кряхтя подняла Сатемкана и положила внутрь раковины, хитиновая крышка закрылась с чмокающим звуком, будто бы два стейка хлопнулись друг о друга. Спустя пару мгновений из-за решетки раздался бесстрастный голос, когда органическая машина заговорила:
– Гибрид канида, стандартная форма. Сильное кровотечение, умеренная травма ткани, незначительное повреждение двигательных нервов. Стабилизирую… Хорошие прогнозы для стабилизации, требуются дополнительные белки и питательные вещества.
– Расходы подтверждаю, – резко сказала она, сдержав облегченный вздох. На Марсе еще не было общей медицинской программы. – Скорость восстановления на максимум.
На секунду она дотронулась до корпуса раковины.
Давай же, мальчик, ты сможешь…
Она поднялась на ноги, её одежда испачкала кровью вещи в палате, и уборщики начали выбегать из маленьких дырочек на стенах, очищая остатки и перенося всё в пищеварительную систему дома. Платформа подбежала к стене – топ-топ-топ, – чтобы воткнуться в что-то наподобие… сосудов здания.
– Как много тебе заплатили, чтобы ты впустил их? – спросила Салли.
Глава рода – его звали Жай – был седовлас и морщинист, что указывало на весьма давнее время его рождения – возможно, тогда президентом США был ещё Эндрю Джексон, а Япония была замкнутым королевством, управляемым любителями мечей со смешными прическами, которые все свое свободное время тратили на подавление её прародителей – крестьян.
– Тысячу юнитов и в дополнение – возможная угроза быть убитыми, если мы будем препятствовать, – ответил он. – Принудители, которые о долговременных последствиях не заботятся.
Что здесь, конечно, считается вопиющим оскорблением.
Он продолжил:
– Полагаю, однако, что им хорошо заплатили.
Салли заставила себя досчитать до пяти, прежде чем ответить в подобающем тоне: по местным стандартам, у нее просто-напросто не было повода злиться, и ей пришлось им соответствовать, раз уж она хотела, чтобы её воспринимали серьезно. Никто здесь не будет ожидать от местных жителей, что они будут рисковать собственной жизнью или жизнью родственников, только чтобы защитить кого-то, подобного им самим. И если уж сдавать ее, то почему бы и не извлечь из этого выгоду? Тысяча юнитов – большие деньги, как-никак.
Кто-то был готов заплатить большую сумму за землянина, или конкретно за Тома. Или, может, они хотели вообще нас двоих, но обломались.
Род, проживающий в этом доме, предоставил медицинскую платформу, что показывало доброе расположение. Поэтому сердиться на них не стоило.
– Как бы я хотела все здесь разнести… – процедила Салли на английском про себя. – Передайте это в мое консульство, и вы получите справедливое вознаграждение, – продолжила она, когда злость прошла, быстро печатая что-то и загружая на флешку.
Тома Бекворта она знала не так давно, чтобы сильно за него переживать.
Меньше, чем за Сатемкана, если говорить откровенно…
Но он был землянином, коих здесь осталось совсем мало, да еще и американцем, как и она, которых здесь было и того меньше. Но, что гораздо важнее, присматривать за ним было её работой.
– Пожалуйста, пометьте себе, что, если такое повторится, мои представители из консульства будут ходатайствовать в арбитражном совете и требовать большой штраф за явное нарушения статьи в моем арендном договоре о взаимной защите.
Жай как будто собирался поспорить – действительно, это было сомнительное обвинение, так как это правило распространялось только на какой-нибудь уличный грабеж или нападение. Но вместо этого он снова изобразил непонимание и принял маленький пластиковый прямоугольник.
Салли не стала его пугать возможностью консульства воздействовать на местное управление. Роберт Холмгард был хорошим человеком, но она нутром чувствовала, что консул Альянса все еще, находясь в дворцовом районе, не мог до конца осознать: правительство здесь значило не так много, как на Земле, где разница в проявлениях демократии была общепринята за пределами Восточного Блока.
И по этой части жизни марсиан я проинформирована намного больше любого дипломата. Намного, намного больше.
– Я какое-то время буду отсутствовать, – заключила Салли. – Мне нужно найти Принудителей самой. Пожалуйста, не гасите огни на крыльце, я вернусь после полуночи.
Такая постановка не совсем соответствовала односложной тональности демотического, но озадаченные нахмуренные брови собеседника того стоили. Фолк-рок они здесь точно не понимали.

Марсианин, пошатываясь, вышел из бара «Немного грустное время, рассматриваемое как регрессивная последовательность», свисающая дешевая инертная маска и улыбка – вялая ухмылка, по местным стандартам, – на его лице. Он напевал себе под нос мелодию, после чего позвал:
– Эй… Эйф… Эйфориииияяяя! Может, здесь кто-нибудь желаааает парарепродуктивного полового слияния?
Салли жестко его оттолкнула, когда он направился к ней. Хилый марсианин охнул и врезался спиной в стену, все еще посмеиваясь.
– Три заселенные планеты в этом чертовом зоопарке Солнечной системы, и надо же – нигде от пьяниц проходу нет.
Он сполз по стене, хихикая, и продолжил напевать ту же мелодию, развалясь. Несколько подростков не сводили с него глаз в ожидании, когда его можно будет ограбить, но когда она на них глянула, стушевались.
Такой уж это был район. Она толкнула двери, входя внутрь. Когда Тейюдза-Жалт не отрабатывала контракт, обычно её можно было встретить здесь. Это было излюбленное питейное заведение, возле канала, куда захаживали дальнобойщики с водных судов и земных кораблей, которые пересекали пустынные равнины, и водители караванов, спустившихся с гор… И где маленькая табличка с глифами, обозначающими «Профессиональный практик Принуждения», была не так уж неуместна.
Когда Салли вошла внутрь, наступила тишина, все головы повернулись к ней.
– Вас-терранка, – прошептал кто-то. Прозвище, конечно, но не очень обидное.
Все задвигались, выкладывая оружие на стол или пряча в кобуру. Свет имел неприятный зеленоватый оттенок – кто-то явно недокармливал световые шары. Фрески на стене покрылись пылью и выцвели, очерчивая большую круглую комнату на первом этаже полузаброшенной башни. Плиты из алмазного шпата были уже порядком истерты, а помещение заставлено круглыми столами, отпиленными от идеально ровных стволов дерева ткем. Их столешницы несли на себе следы множества буйных попоек – засечки и царапины, оставить которые на дереве, содержащем кремний-органику, было непросто.
Воздух был сухим и прохладным, конечно, но каким-то образом здесь пахло и привидениями, и потерянными надеждами, следами всей запутанной истории Жо’ды – Реального Мира.
Тейюд сидела с крошечной ароматической жаровней, пустой и чистой, но распространяющей вокруг себя слабый мускусный аромат. Она играла в атанж – левая рука против правой – и изредка попивала из кубка-шара эссенцию, пока рассчитывала ходы своих фигур или бросала кости.
Помимо самой игры, на её столе находилась миска сладкого соуса и тарелка с темно-красными цветами в черную полоску. Один она с хрустом сгрызла, проглотила, и потом запила, повернув голову к Салли.
– Выражаю мое дружеское приветствие, Салли Ямашита, – произнесла она мягким гортанным тоном. – Игра вот-вот завершится.
Принудительница была довольно высокой, около 7 футов, но цвет её больших глаз был явно странным, сверкающим, янтарно-золотым. Её мантия была цвета красного хаки – идеально защитного на этой планете, но капюшон был откинут, обнажая волосы, спрятанные под тонкую металлическую сеточку. И сеточка, и волосы отливали бронзой. Она была худой, но не «хрупкой птичкой», как большинство марсиан. Ну, если, конечно, птичка не была беркутом, как те, что использовались монголами во время охоты на волков в стародавние времена.
Императоры Пурпурной династии называли свою касту тембст-модифицированных воинов, которые проводили их волю и поддерживали мир, Взвешенной Милостью. Теперь их осталось совсем мало, и Толламуны управляли разве что бывшей столицей Марса – Двор-иль-Адазаром и его окружением. Но вокруг Тейюд пустые столы образовались не только из марсианской вежливости.
Салли не стала мешать игре, уж слишком серьезно все здесь воспринимали атанж. Принудительница передвинула Перевозчика на квадратик слева от Деспота, едва заметно кивнула и начала складывать игру. Когда все фигурки легли по своим местам, она захлопнула коробку и поместила её в карман внутри рукава мантии.
– Я тоже выражаю вам свое дружеское приветствие, Тейюдза-Жалт, – сказала Салли.
Она взяла один цветок и макнула в соус. Дружественные приветствия включали в себя приглашение разделить трапезу. Приходилось долго жевать, но на вкус как кисло-сладкая свинина с запахом плюмерии. Живот Салли заурчал.
Даже когда вокруг убийства и смерть, голод не даёт о себе забывать, если долго не ешь… А я выбросила свой ужин, в буквальном смысле. 
– Обсудим договор? – продолжила она, обращаясь к марсианке.
– Недавно ты была вовлечена в смертельный или почти смертельный конфликт, – задумчиво произнесла Тейюд. – В тебя попал обездвиживающий дротик… – Она коснулась шеи Салли сзади. – Тебя не сопровождает… твой нетрадиционный канид. Я требую деталей. Только после этого можем обсудить положения контракта в соответствии со степенью неуверенности, просчитанным риском и возможными трудностями.
Что они и сделали, после чего, отдав дань земным традициям, пожали друг другу руки в честь заключения сделки. Рукопожатие Тейюд было решительным и очень крепким. Не в первый раз она работала с Салли, да и с другими членами Альянса вообще.
– Довольно интересное задание, – заключила она.
– Мне нужно вернуть коллегу, – решительно ответила Салли.
– Вот это-то мне и интересно. – Тейюд допила свою эссенцию из кубка. – Его захват указывает на то, что его мгновенная смерть не была главной целью атакующих. Они были… говоря метафорически, грабителями, пусть они ничего больше и не украли. Они желали украсть вас-терранина. Но вряд ли даже самый эксцентричный коллекционер стал бы красть всего одного? Без ответов на эти вопросы я чувствую приятную растерянность.
Поэтично-эстетично часы на стене пропели со светлой бриллиантовой скорбью:

Часы, подобно песку
На берегу горько-соленого моря,
Текут по волнам времени.
Прошла уж дюжина часов
С тех пор, как встало Солнце
В своем слепом величии;
Невзирая на ночь,
Все осветится вновь…

– Укусил его, эмфатически! Укусил, укусил, укусил его! – произнес Сатемкан, буквально злобно рыча. – Я укусил незваного гостя на территории своей референтной группы!
– Да, молодец, – спокойно отозвалась Салли, гладя канида по голове.
– И сделал бы, условное будущее выбрано намеренно, это снова эмфатически.
На демотическом нельзя просто взять и употребить глагол в будущем времени: предположения, встроенные в структуру его грамматики, запрещали уверенно выражаться о событиях, нам не подконтрольных. Сатемкан был к этому так близок, насколько мог.
Теперь канид не выглядел на все сто: места вокруг ран были выстрижены и блестели псевдокожей, которая эти самые места покрывала. Двигался он очень даже хорошо, а для внутренних повреждений медицинский тембст использовал органический клей. Он сам потом рассасывается при ускоренном заживлении.
Пока же его покрасневшие глаза выглядели несколько сумасшедшими. Бедняга, ему совсем не по себе,  – подумала Салли. – Да и мне тоже. 
– Канид, – произнесла Тейюд. – Ты можешь выследить этих индивидуумов?
– Конешшшшно, – ответил Сатемкан, сразу воспрянув.
Он двинулся в сторону от здания, принюхиваясь, то и дело облизывая нос длинным красным языком. Спустя мгновение он издал смешок, это надо было видеть:
– Хе-хе-хе! Здесь они брызнули поглотителем запахов. Я выражаю усмешку! Совершенная бесполезность! Моя исключительная чувствительность и натренированность с легкостью распознают запахи крови и феромоны страха.
Он пустился рысью. Тейюд следила глазами за крышами без всякого напряжения.
– Любопытно, – тихо сказала она. – Похоже на диверсионную тактику небольшой группы, а не одиночки.
В среднем марсиане были не храбрее землян, но более прямолинейны. Тейюд же была совершенно бесстрашна. Они и раньше работали вместе, хотя это было непросто. Но теперь Салли не обращала внимания ни на какие осложнения.
– Я выражаю сожаление по поводу необходимости подвергать тебя риску, – сказала Салли.
Принудительница не оглянулась, но в голосе её послышалось удивление:
– Я сама выбрала свой путь, – а потом добавила: – Вы, вас-терраны, – первый новый элемент, проникший в Реальный Мир за долгое время. Уж лучше работать с вами, чем сидеть и размышлять о времени, когда Внешние Пустыни поглотят последние города, а последние растения засохнут.
– Такое еще не скоро случится, – ответила Салли. Далеко не всех марсиан волновала эта проблема.
Она оглянулась проверить, нет ли у них «хвоста»: выследить их будет непросто, но ведь не невозможно же.
– Но скорее, чем время, отделяющее нас от царствия Первого императора, – сказала Тейюд. – О, твой канид остановился.
– Здесь, – откликнулся Сатемкан, исследуя место вокруг, под ногами у раздраженных пешеходов. – Разнородные следы, но самые свежие ведут в это здание.
– Вот дерьмо, – воскликнула Салли, когда Сатемкан посмотрел наверх, виляя хвостом и ожидая похвалу. – А… Отличная работа, Сатемкан.
Глифы на здании гласили:
«Кооперативное агентство по увеличению, франшиза Зар-ту-Кана».
– И что будем делать? – спросила она, добавив по-английски: – В этом логове мафиози?
– Я советую последовать призыву на стене: «Спросите внутри».
В зале ожидания было много места: там была стойка для свитков, которая была эквивалентна стеллажу с журналами, и продающий эссенции автомат. А еще на стенах висели рекламные плакаты:
«Вы потеряли желание самосохранения, но испытываете недостаток в силе духа для самоубийства? В таком случае попробуйте токмар, самую субъективно приятную форму медленного отхода от реальности с вашим психологическим сбоем! Пробная порция в подарок!»
Или же:
«Не получаете удовольствия, равное мучениям ваших врагов и тех, кто обошел вас на жизненном пути? Не отказывайте себе в злобе зависти! Наши специалисты…»
– Даже не сами отличия беспокоят, сколько чертовское сходство, – прошептала Салли, стараясь не глядеть на сопутствующие иллюстрации. – Или все сразу… Мы делаем то же самое, но они этого не стесняются.
Сатемкан прижал уши, стоило им войти в здание: он, должно быть, почувствовал неприятные запахи, слишком слабые для обоняния марсиан или землян.
– Опасение, – заскулил он. – Страх.
– Они здесь проходили?
– Вон туда, – указал он носом.
«Вон туда» находилась стойка регистрации с вежливым напоминанием: «При проникновении дальше без должного разрешения, вы будете убиты без предупреждения».
– Чего желаете? – спросил администратор.
Он заметил Тейюд, и Салли могла увидеть, как увеличились его зрачки. Он вынул руки из рукавов и аккуратно положил их на стол.
– Чего желаете, благороднейшая? – повторил он, в этот раз почтительно.
Три Принудителя в черных мантиях стояли позади каменно-гладкой стойки, и Салли подумала, что, возможно, это те самые. Здесь был истинный штаб убийц. Утешало, что их с Тейюд вид слегка нервировал администратора: она уже давно здесь жила и научилась понимать язык тела марсиан. Что давало ей преимущество, так как местные в землянах не так хорошо разбирались.
Чепуха, что эмоций у них нет, что бы там ни говорили мемуары Освоителей. Они просто-напросто меньше переживают из-за них. 
Салли набрала в грудь воздуха. Они не была до конца уверена, что выберется отсюда живой, но без Тейюд вероятности было б еще меньше.
– На мою резиденцию напали… – начала она.
Когда Салли закончила, администратор моргнул и склонился что-то прошептать в решеточку на стойке. Тейюд навострила уши, как и Сатемкан. Из решеточки показалось тонкое щупальце, и администратор воткнул его себе в ухо. Последующий разговор шел в молчании. Он кивнул пару раз, потом с чмоканьем вытащил эту коммуникационную штуковину (или какой-нибудь съемник информации) и заговорил:
– Трое независимых Принудителей заключили контракт с третьей стороной для выполнения операции, упомянутой вами, четыре дня назад, через наше бюро занятости с обычной оплатой посреднических услуг. Помимо этого они купили тактическую информацию о вашем распорядке дня. Сегодня утром они вернулись с заключенным вас-терраном, которого они передали третьей стороне. Затем они приобрели довольно обширную медицинскую программу для лечения переломов, ожогов, укусов канида и покинули Зар-Ту-Кан, направляясь в Двор-иль-Адазар. Мы не станем продавать их личные данные, потому что в их контракте членства есть статья о неразглашении.
Международное Объединение Головорезов, 141-е подразделение , – с горечью подумала она. – Они тут давненько обосновались, чтобы напридумывать всевозможные правила, покрывающие любые непредвиденные обстоятельства. 
Администратор моргнул; очевидно, выражение лица Салли было легче прочесть, чем ей хотелось. Мимика земного человека отличалась от марсианской, но для выражения базовых элементов, таких как юмор и злость, не сильно. Проблема была в том, что каждый вид находил, что причины эмоций другого вида странным образом туманны и трудны для понимания. Добавьте еще, что марсиане говорили на одном-единственном языке и свод законов у них был один на всех, поэтому разница реакций казалась им неестественной.
В одном только Сан-Франциско было больше культурных вариаций, чем на всем Марсе, вместе взятом. Салли заставила мышцы на своем лице постепенно расслабиться.
– Статья о неразглашении не предусматривает никаких исключений, по постоянному распоряжению, – осторожно произнес администратор. – Если вы убьете или будете пытать меня или других наших сотрудников, это не изменит ситуацию. Политика устанавливается вышестоящими, для которых мы весьма незначительны.
Салли наконец справилась с лицом и посмотрела в сторону, на Тейюд. Взвешенная Милость подала небольшой знак двумя пальцами, надавив на рукоять меча: «Не дави на него».
– Я куда больше заинтересована в человеке, который нанял троих… троих членов вашего кооператива, – мрачно произнесла Салли.
– Мы проинформируем вас о личности третьей стороны за чаевые в размере 2,750 юнитов с кредитования, доступным по процентной ставке в…
– А как же пункт о неразглашении?
– В данном случае эта услуга не была приобретена. С его стороны это было неразумной бережливостью, которая увеличила вероятность неоптимальных результатов для клиента! Обратите внимание, что с вами также будет заключен договор о неразглашении за скромную дополнительную плату размером в…
Десять минут спустя они вышли на улицу, где Салли посмотрела на имя и адрес, написанные на клочке бумаги в своей руке.
– Что делаем теперь? – спросила она.
Тейюд улыбнулась.
– Если тебя интересует дальнейший ход событий, сначала – разведка, затем – атака.

А вот и я, намеренная покорить Гарвард. Или Оксфорд. 
Даже по стандартам Зар-Ту-Кана Сколариум был стар. Настолько стар, что находился он не под самим куполом и даже не в одном из фрактальных лабиринтов, сооруженных марсианами при Пурпурной Династии. Он постепенно прирастал во время Имперской эры, теперь же уменьшенное количество студентов и преподавателей бурлило как в совсем крошечных комнатках наподобие той, где жила Салли, так и в огромных залах, наподобие Солнечного Купола в Хьюстоне или же Великого дома человеческой культуры в Пекине. Большие помещения превратили теперь в сад и соединили при помощи туннелей и полупрозрачных аллей, на их крышах был вытиснен узор в виде гигантских снежинок.
Заметив свое лицо в такой отражающей пластине, она едва не вздрогнула. Они с Тейюд надели студенческие мантии – слегка поношенные и к тому же ярковатые – и сколариумские маски. На её маске был изображен Червь-Прядильщик, причем в стадии куколки, своего рода местная шутка – такая маска не требовала большого искусства. Тейюд изобразила собственный дизайн – у нее была изящная золотая маска последователя Взвешенной Милости, кем она, собственно, и являлась. В Сколариуме такие маски могли носить изучающие военное искусство или военную историю. А тот факт, что все вокруг носили маски и одежду, покрывающую все тело вплоть до кончиков пальцев, позволял им скрытно передвигаться без труда.
А у Тейюд было весьма ироничное чувство юмора. Когда Салли упомянула этот факт, она едва заметно кивнула.
– Скажу больше. По происхождению Взвешенной Милостью называли Принудителей, сосредоточенных на поддержании правил и регулировании уважения… Что на земном называется…
– Полицией, – закончила за нее Салли.
– Да. И сейчас я преследую схожие цели, в частности для тебя.
Она тихо хихикнула. Салли не хотелось смеяться, слишком уж близко к сердцу она воспринимала все происходящее.
– И поэтому я все еще служу Ш’уМаз &lt;режим метафоры&gt; – определенным образом, – сказала Тейюд и коснулась имперского глифа на лбу своей маски, обозначая эту концепцию. – Хоть я и не служу Королям У Подножия Гор.
Ш’уМаз означало «Поддерживающий гармонию», программа и девиз Толламунских императоров. Вечный Мир Пурпурной династии сейчас на Марсе был ностальгическим воспоминанием. Но был в голосе Тейюд какой-то еще оттенок.
Секция аллей штопором закручивалась вниз. Они спокойно съехали вниз, здесь это было возможно из-за гравитации, втрое меньше земной, затем они вышли в пространство под куполом. Здания по краю очень отличались друг от друга, но в глифах на фасаде встречались завитые спирали из бусин, которые символизировали тембст. Значит, все они относились к естественно-научным факультетам.
Дорожки из узорчатого туфа вились между низких кустов и клумб с цветами. Пестрые птички суетливо летали и бегали вокруг. Одна из птичек остановилась и запорхала прямо перед лицом Салли.
– Еда? – спросила она с надеждой.
– Прочь, – ответила Салли, и та улетела.
Студенты сидели или лежали между дорожками, клумбами и скамейками, споря, или читая, или даже напевая песни. Помимо вечной игры в атанж, кое-кто перебрасывался клубочками со щупальцами, а те пытались ухватить игроков за руку. Выигрывал тот, кто ловил кончик щупальца и бросал… эм… клубочек… следующему участнику. Если тот не мог поймать, клубочек семенил к следующему игроку.
Она никак не могла понять, зачем тут кому бы то ни было красть биолога-землянина. Марсиане гораздо лучше нас разбираются в биологии, да и Том прилетел на планету, только чтобы самому поучиться. Оставалось только предположить мотивацию иного сорта: «Требуется лабораторная крыса с определенным набором генов». А значит, здесь с ним могло произойти все что угодно.
Буквально все.
– Информация, – мягко произнесла Тейюд прохожему. – О Досточтимом Преподавателе Мелтамса-Форине?
На студенте была маска с костяной шишкой на лбу.
– А, Мелтам, с нейрологическим несрабатыванием, – произнес студент.
Или же Эксцентричный Мелтам, или Мелтам Сумасшедший,  – мысленно перевела Салли.
– Как найти? Функции?
Студент указал им на одно из зданий.
– Будьте готовы услышать самые изощренные умопостроения на совершенно ложных посылках.
– Специальность?
– Агри-тембст, а недавно стал заниматься еще и биотикой Влажных Миров, – сказал студент. И нехотя добавил: – В последней области он собрал весьма значительные данные. Хотя предмет скрыт и пока не так уж и срочен, он вызывает интерес.
Он поклонился, основательно унизив профессора. При других обстоятельствах Салли отнесла бы это унижение и на свой счет: глиф на здании, на которое указал студент, в буквальном смысле переводился как «Ветеринария». Хотя, конечно, он обозначал и «Биомеханические неполадки и их излечение».
– Тома украли ветеринары?
Здание само по себе было настолько старым, что в нем даже были арочные окна, выполненные из вспененного камня много лет назад. Большая часть здания помещалась внутри позже построенного купола, но выше него башня распускалась огромным тюльпаном.
– Ах, – выдохнула Тейюд, – да. Прямой подход дает ограниченное число возможностей. Но есть и альтернативные.
– Какие же?
– У наследников генома Взвешенной Милости есть свои плюсы, которые компенсируют слишком большой расход необходимых калорий. – Она задумчиво нахмурилась и скушала еще один цветок. – Говоря твоим языком… Я могу рассчитывать на определенное одолжение и имею серьезное влияние среди Принудителей Деспота.
– Они помогут? – удивилась Салли.
– Не прямо. Но… скажем, неофициально.

– Я бы предпочла десантирование на управляемых парашютах, – сказала Тейюд несколькими часами позже. – Есть небольшой, но все же риск того, что дирижабль заметят.
– Нет, – возразила Салли. На демотическом вышло менее резко.
Дирижабль шел почти бесшумно, но раньше двигатели буквально задыхались, стараясь удерживать курс против ветра, а теперь они тихо и медленно плыли по ветру по направлению к Сколариуму. Через прозрачный отсек на днище было видно, как проплыл и остался позади Зар-Ту-Кан, не столь блистающий, как земной город с высоты, мигая загадочным мягким светом и огоньками. Было холодно, температура ниже нуля, но мантии и костюмы под ними сохраняли почти идеальную температуру. Только кожа вокруг глаз была незащищена, и то лишь пока…
Тейюд достала кейс, отцепляя его от пояса. Салли легонько вздрогнула, но наклонилась ближе. Крышка с хлопком открылась, и щупальца потянулись к её лицу. Оптический усилитель выпрыгнул на неё и с чмоканьем прилип: он весил пару фунтов и напоминал детский пластилин. Перед глазами все пропало, она ощутила укол на висках, когда усики проникли в её кровеносные сосуды. Другой укол в уголках глаз, перед глазами зарябило, и на краткий миг заболела голова, пока еще более тонкие волокна присоединялись к её зрительным нервам.
Потом все стало чуть ярче, как в облачный день. Тейюд чуть светилась, животное не только усиливало свет, но и ощущало тепловое излучение.
– Функционирует, – сказала она.
Теперь она стала больше походить на Тейюд, напоминая Жукоглазого монстра с обложек старых журналов. Оптический усилитель на голове Взвешенной Милости превращал половину ее головы в подобие глаз насекомого… По крайней мере, близко к тому. Это был тембст еще времен Императоров, и Тейюд говорила об опасности применения его Салли, несмотря на образец её собственной крови, который должен был помочь усилителю признать Салли за свою.
Слишком малая вероятность, чтобы серьезно беспокоиться,  – так она решила себя успокоить.
Интерком засвистел, потом оттуда донеслось: «Приближаемся к цели, приготовиться к высадке. Я выражаю желание, чтобы случайные факторы закончились благоприятным образом».
Сатемкан заскулил, когда Тейюд взяла его на руки, и со всей силой вцепился в неё обеими лапами. Салли проверила свое снаряжение. Её меч висел на спине: когда выглядишь настолько круто, лучше быть вдвойне осторожной и стараться не срезать себе случайно ухо. Теперь, после некоторого спора с Тейюд, у неё имелся местный пистолет с дротиками. Её собственный кольт был намного более скорострельным – он хотя бы не зависел от накопления метана в камере оружия. С другой стороны, выстрел пулей не сразу укладывал человека на пол, да и громкий он был слишком.
Вниз сбросили кабели. Салли прицепилась упряжью за один из них и обхватила его обеими руками в перчатках.
Прямо внизу, словно опал в лунном свете, сверкал купол Научного факультета – сверху взошел Фобос, по размеру как три земных Луны, а ниже него двигался Деймос. Пропеллеры дирижабля зашумели, и курс изменился.
– Высадка… Немедленно!
Прозрачные двери под ними распахнулись, упряжь ощутимо приняла на себя её вес. Канат упал вниз, раскатываясь по дороге, до приближающейся верхушки башни. Тейюд повернула голову, высчитывая нужный момент.
– Пора, – произнесла она и отстегнулась.
Салли последовала за ней, и они устремились вниз, в полупрозрачную тьму. Она надеялась, что внутри все оборвалось не на самом деле. Крыша башни была плоской, ну или почти – дождь здесь проблемой не являлся. Она и не пыталась оценить скорость падения: Тейюд была асом, а Салли просто старалась держаться поблизости. Канат вдруг натянулся: это означало, что свисающие с конца мягкие лапки-присоски долетели до крыши. Салли собралась и вытянула вперед ноги, навстречу крыше. Отцепившись от каната, она собралась еще больше и тут же откатилась в сторону по крыше, как бы сделала после парашютного прыжка на Земле – но на Марсе еще не приходилось.
Бум!
– Ууф, – раздался приглушенный козглас канида.
Ей тоже на мгновение перебило дыхание. Ботинки и щитки смягчали удар, немного. Однако на Земле такое приземление переломало бы ей все кости: пожалуй, и обычным марсианам несдобровать. Тейюд встала на одно колено, лезвие её вороного меча мерцало, в другой руке был пистолет с дротиками.
Салли аналогично потянулась и тоже вытащила свой. Пистолет у нее был в левой руке и полегче, но в отличие от Взвешенной Милости она не владела в совершенстве обеими руками. Сатемкан слегка пошатывался, но потом тряхнул головой и пристроился вслед за Салли.
На её поясе висела пара пакетиков Сэмтекса, часть снаряжения с её другой работы. Хотелось бы надеяться…
Выпрямившись, они направились к двери. Та медленно открыла глазок, что означало – жизнь этого биомеханизма уже подходит к концу. Тейюд наклонилась вперед и прижала свою оптическую маску к отверстию. Послышалось громкое чмоканье, пока аппарат Тейюд переключал на себя управление второй биомашины, и дверь открылась.
– Плохой уход за системой безопасности, – прошептала Тейюд.
Винтовая лестница вела вниз от площадки для приземления, вилась вокруг шахты, в которой находился – или был когда-то – грузовой лифт. Тейюд шустро-шустро шаркающими шагами спускалась вниз, чуть ли не бегом, не так, как это делали земляне, но и не сильно схоже с марсианским способом передвижения. Салли просто перепрыгивала через несколько ступенек, что удавалось в её мягких сапожках почти бесшумно. Иногда им встречались осветительные шары, но и те дремали, а оптические маски выделяли в их сумеречном свете остаточное тепло следов Тейюд и Салли.
Время от времени они проходили мимо дверей, за которыми в толстой стене башни располагались комнаты. Большая часть этих комнат была никем не занята. Некоторые же…
Пфух!
Тейюд выстрелила еще до того, как дверь открылась целиком. Студент с удивленным выражением лица упал на спину. Одной рукой он держал блинчикообразную тортилью с какой-то начинкой, а другой книгу-блокнот. Тейюд моментально подлетела, успев подхватить рукой студента, прежде чем он коснулся земли, и мягко его опустила, оставив книгу с недоеденным буррито у него на груди.
Салли прикрывала лестничный колодец, пока Тейюд работала. Стрелять тут было непривычно, особенно обездвиживающими дротиками. Больше походило на пейнтбол, только с риском при падении сильно удариться головой. Она много раз играла в пейнтбол с Тейюд и её друзьями. Было весело, да и практика отличная, пусть ей так и не удалось ни разу победить Принудительницу. Других марсиан – да, но не Взвешенную Милость, хотя пару раз она была близка к победе.
Конечно, вне игры, в Реальном Мире, осознавать на своем опыте летальность оружия не хотелось. Сознание отключалось мгновенно и там, и там, но летальное оружие вызывало и смерть мозга.
– Здесь, – прошептала Тейюд ровным тоном.
«Здесь» была дверь с большим количеством тепловых следов от ног. Салли похлопала Сатемкана по голове, и он втянул носом воздух и кивнул.
– Тотжжжжесссстррранныйзззапаххх, – прошептал он. Тейюд проделала с глазком ту же процедуру, что и раньше, потом посмотрела на Салли и кивнула, прежде чем толкнуть дверь вперед.
Она распахнулась, и оптическая маска пригасила яркий свет. Раздался голос:
– … много лет снижаются объемы платежей и контрибуций с организаций и Деспота. Для среднесрочного и долгосрочного прогноза это пагубно. Свяжитесь с Влажным Миром…
Так на разговорном демотическом обозначалась Земля.
– … представит как беспрецедентные риски, так и возможности для максимизации способности…
В сверхнастороженном состоянии Салли эти слова ее странно обеспокоили.
Я что, действительно слушаю монолог коварного ветеринара об уменьшении его чертова бюджета?  – вопрошала она себя.
Помещение было большим, по разным углам располагались стойки и лабораторные столы, а в прозрачном цилиндре Салли узнала камеру сенсорной депривации. Том Бекворт был внутри, голый, с безжизненными глазами, привязанный к рамке шевелящимися шнурами. Пожилой седоволосый марсианин ходил туда-сюда в режиме лекции, одетый в рабочий комбинезон с кучей петель для инструментов, большинство из которых были живыми.
Было здесь и полдюжины марсиан помоложе, возможно, своеобразный эквивалент аспирантам – подручные. Чуть в стороне стоял седьмой, высокий суровый мужчина в серой форме. У него были светлые волосы, короткий ежик, но его скулы были такими же широкими, как и у Салли, а глаза раскосые. Один из подручных приспосабливал прозрачную трубу к камере и готовился нажать на поршень.
Тейюд просто прошла к группе. Салли последовала за ней, набрав в грудь побольше воздуха. И тогда…
Тип славянской внешности повернулся к ним, глаза его расширились. Рука потянулась к пистолету Токарева. Салли прыгнула…
Пфух!
Подручный оказался на полу прежде, чем успел нажать на поршень, пистолету Тейюд требовалась двадцатисекундная перезарядка метана.
…Блондин отскочил назад, но кончик меча Салли коснулся его ладони, и пистолет вылетел из руки…
Кряк – и меч Тейюд поразил вторую подручную прямо в глаз, а остальные еще даже не вытянули свои мечи из ножен. Профессор возмущенно наблюдал за происходящим.
Дзынь – и блондин извлек свой клинок, становясь в европейскую фехтовальную позицию, отбил ее атаку и нанес мощный ответный удар.
Клинк-тинк – и Тейюд прорубалась сквозь толпу подручных, кровь брызгала во все стороны. Пьюф – и еще один обездвижено упал на пол. Послышалось рычание и после него вскрик – это Сатемкан прыгнул на того, кто попытался подобраться к Салли сзади.
Клинк-тинк – и острие меча Салли с отвратительным мягким хрустом пронзило шею мужчины.
Она замирает на секунду, смотрит, как тот медленно падает на пол и бьется в конвульсиях, истекая кровью.
– Ма… – и он выдохнул: – Мама.
– Далековато ты улетел, чтобы умереть, – пробормотала она, и вдруг сама почувствовала рану на боку. Салли сглотнула: ещё бы на дюйм в сторону…
Последний из подручных сорвался и побежал к двери, но его настиг дротик Тейюд – пьюф!
Салли вытерла свой меч о рукав мантии и убрала его в ножны, откидывая капюшон и направляя свой пистолет на седоволосого профессора. Она сняла и маску и оптический усилитель, тут же пожалев об этом – тот засеменил к мантии Тейюд, открыл контейнер у нее на поясе и забрался внутрь. Света хватало, мешал запах. Мертвые марсиане, как и земляне, отвратительно воняли.
Мантия, что была на Салли, позаботится о её ранении, пока у Салли не появится время заняться ею как следует.
Она потянулась к ампуле, введенной в камеру.
– Осторожнее! – сказал Том.
Она посмотрела наверх. Он посерел: не то от боли, не то от шока, не то от того и другого сразу, но был в сознании.
– Доктор Калиостро хотел испробовать это на мне, разъясняя каждый свой шаг. Это вирус, который заставляет тебя поддаваться внушению. Его наниматели… или, может, тот блондин сам по себе… платили ему за разработку вируса. Потом они собирались велеть мне забыть об этом и позволить тебе спасти меня… И я бы начал его распространять.
– Вполне в их духе, – угрюмо отозвалась Салли. – А защита от него есть?
– Вакцина, – ответил Бекворт.
Из-за двери вышла Тейюд и стала разглядывать ветеринара, наклонив голову набок.
– Вы ужасно старый и хилый, – сообщила она. – Сопротивляться пыткам бессмысленно.
Салли тонко улыбнулась, пока пыталась разобраться, как открывается камера. Бывали случаи, когда ей нравился ход мыслей марсиан.

Салли Ямашита зевнула, допив свою алкогольную эссенцию со вкусом клубники и манго. Световые шары в её квартире были приглушены. Тому требовалось выспаться.
– Я оптимальный канид, – сонно произнес Сатемкан, сворачиваясь на коврике.
Салли снова зевнула.
– Точно-точно, – согласилась она. – Лучше тебя канида на всем Марсе не сыщешь.

Мэри Розенблюм

Мэри Розенблюм, одна из самых популярных и преуспевающих новых писательниц девяностых годов, продала свой первый рассказ журналу «Asimov’s Science Fiction» в 1990 г. и с тех пор стала основным его автором, регулярно публикуя там все новые и новые произведения – на сегодняшний день их вышло более тридцати. Кроме того, её работы появлялись в «The Magazine of Fantasy &amp; Science Fiction», «The New Space Opera», в «Книге Драконов» и во многих других журналах и антологиях. Серия повестей Розенблюм «The Drylands» («Иссушенная земля»), о юго-западе Америки, ставшем необитаемым из-за длительных засух, признана одной из самых популярных в «Asimov’s Science Fiction» – и, увы, сегодня актуальна, как никогда. В 1996 г. её повесть «Gas Fish» («Газовая рыба») получила награду по итогам голосования читателей журнала «Asimov’s Science Fiction» и в том же году была отмечена премией Небьюла.
Первая повесть писательницы – «Иссушенная земля» появилась в 1993 г., сразу завоевав престижную награду Compton Crook как лучшая повесть года; вскоре за ней последовала и вторая – «Chimera» («Химера»), а затем и третья – «The Stone Garden» («Сад камней»).
Первый сборник рассказов Розенблюм – «Synthesis &amp; Other Virtual Realities» («Синтез и другие виртуальные реальности») – был очень тепло принят критиками и назван одним из лучших в 1996 г.
Розенблюм также является автором четырех детективных романов, вышедших под именем Мэри Фримен. Последние ее работы включают новый крупный фантастический роман «Horizons» («Горизонты»), а также переписанную и расширенную версию романа «Иссушенная земля» и небольшие повести под общим названием «Water Rites» («Водяные ритуалы»).
Мэри Розенблюм закончила мастерскую писателей-фантастов Кларион-Уэст и живет в Портленде (штат Орегон).
Пронзительный рассказ, который следует ниже, позволяет почувствовать, как сложно и больно порой жить между двумя мирами, особенно если ты – единственный, кто способен видеть один из них.

Мэри Розенблюм
Залежи

Маартин Зай стянул с крюка у двери комбинезон, проверил запас кислорода в респираторе и направился вперед по улице, к общему шлюзу, что находился ближе всех к садовым куполам. Снаружи, как обычно, кружили полуденные ветра, поднимая песчаные вихри над охряно-желтой равниной, протянувшейся за куполом, – ее ограничивали лишь шпили скал по краю канала. Полдюжины таких вихрей пронеслось над тусклой, зеленовато-коричневой массой циановых полей, оставляя за собой тонкие полосы красной пыли.
Там сейчас был отец Маартина, с другими взрослыми: они расширяли циановые поля, делая посадки в тех местах, где, глубоко внизу, удавалось найти достаточно воды. Так производят кислород.
Но даже папа не видел, как всё обстоит на самом деле. Никто из них не видел. Маартин не спеша пошел по направлению к садовому куполу – пока не оказался за пределами видимости шлюзовых камер; он чувствовал вкус Марса на своих губах, пусть его легкие и наполнял воздух из респиратора. Вихри изменили свой путь и веселыми зигзагами направились к нему – мальчик улыбнулся. Соре, заведовавшая весовой, прошлой ночью пила с папой Маартина пиво и жаловалась, что пылевые вихри постоянно кружат вокруг поселка, что они ее преследовали. Папа над ней посмеялся.
Соре была права, только Маартин ей ничего не сказал. А то она и так наболтала отцу, что его сыну, видать, слишком сильно повредило голову при взрыве.
Выйдя за пределы видимости камер, мальчик направился в сторону от приземистых садовых куполов. Надо будет зайти туда и проверить систему орошения на обратном пути. Но не сейчас. Передняя пара песчаных вихрей слилась в один, когда он вышел к краю цианового поля, – донеслось их сухое шуршание в разреженной атмосфере. Маартин остановился, внутренне приготовился, когда они принялись кружить вокруг него. И позволил своему зрению затуманиться…
Он оказался посреди мозаичной площади – ослепительные изразцы цвета изумруда, рубина, темной лазури складывались в закрученные дуги, разбегавшиеся от нескольких хрустальных бассейнов. В центре каждого из бассейнов вверх била струя воды – капли падали вниз со стеклянным звоном, вода переливалась через края, стекала на площадь извилистыми ручейками. Перед мальчиком стояли двое марсиан. Маартин улыбнулся, узнав их. Про себя он называл их Роуз и Шейн, потому что эти имена ему нравились. Он не был уверен, что те поймут, что значит «имя». Ведь говорили они не с помощью слов.
Высокие и стройные, словно деревья зимой, какие Маартин видел в фильмах с Земли, они кружили вокруг мальчика, купая его в лучах своих улыбок. То есть чего-то подобного улыбкам. И он кружился с ними, смеялся, не раскрывая рот, – потому что лишь такой смех они могли услышать. Поначалу лица марсиан казались мальчику странными: у каждого от середины лба к подбородку спускался гребень, по обеим сторонам которого располагались вытянутые, затуманенные, глубоко посаженные глаза. Рты у марсиан были круглыми, словно буква «о», бледные губы чаще сжаты, хотя время от времени и раскрывались – за ними он замечал лишь темную глубину и ничего похожего на зубы. Маартин понятия не имел, что они едят, – он ни разу не видел марсианина за едой.
Они помахали ему длинными шестипалыми руками, и мальчик последовал за ними к каналу, вдоль длинной, изогнутой улицы, вымощенной лазурными изразцами в серебре, – она блестела в свете солнца призрачной картиной, наложенной на охряную пыль и камни. Вытянутые, крученые шпили зданий высились по обеим сторонами, и высокие, изящные марсиане то заходили в них, то выходили оттуда – причем пространство между строениями они преодолевали по узким, изогнутым хрустальным лентам, словно грациозные канатоходцы, которых Маартин видел в фильмах про цирки прошлого. Только в тех цирковых видео было заметно, что канатоходцы боятся упасть вниз.
Здесь же никто ничего не боялся.
К ним присоединились еще пять марсиан, усиленно жестикулировавших, продолжая свой путь по лазурному пути в призрачном мерцании. Одеяния до колен трепетали на ветру, словно разноцветная радуга, переливающаяся воздушная пленка. Здесь вдоль дороги выстроились маленькие растения, с шипами и розовыми бутонами (в блеске полуденного солнца они были почти неразличимы), и народу внутри шпилей было поменьше. Маартин остановился, зачарованный, когда одно из растений вдруг принялось раскачиваться вперед-назад. Медленно оно извлекло из земли свои толстенькие корешки. Корешки, розовые и мясистые, сжимались, словно пальцы, растягиваясь и удлиняясь, отдаляясь от дороги, чтобы снова зарыться в красноватую почву. Постепенно корешки стали сокращаться, вытягивая растение из аккуратного ряда, выстроившегося вдоль пути.
Вдруг подоспел какой-то марсианин, неистово размахивавший длинными пальцами одной руки. В другой у него была тонкая черная палочка. Марсианин воткнул конец палочки в землю, куда растение перенесло свои корешки. Корешки выскочили из почвы и плотно свернулись под покрытыми шипами ветвями растения. С угрожающим шуршанием оно покачало тусклыми зелеными листьями и медленно направило все свои шипы туда, где стоял марсианин с палочкой. Марсианин пальцами погрозил растению и вновь воткнул палочку в землю. Медленно вытянулись корешки с другой стороны растения, и оно начало подтягиваться обратно к дороге, к оставленному им месту между своих соседок. Прямо как непослушный мальчишка в школе! Маартин скрыл улыбку: когда он двигал губами, марсианские друзья пальцами хохотали над ним. Казалось, растение смирилось с поражением: листья у него чуть привяли, да и шипы опустились.
Что-то подтолкнуло его, словно поторапливая, и Маартин поднял голову. Марсиане остановились и смотрели на мальчика, ожидая. Роуз сделала шаг к нему. Это от нее исходило ощущение того, что надо торопиться. От нее. Маартин пожал плечами, поспешив вперед, чтобы не отстать от них. Он чувствовал, что Роуз – это «она». Маартин точно не знал почему. Хотя она ничем не отличалась от Шейна, а Маартин ясно ощущал, что Шейн – это «он».
Впереди перед ними разворачивался канал. Вдоль чуть подернутого рябью волн пространства ввысь взмывали грациозные башни. На воде покачивались медленно двигавшиеся баржи. Когда Маартину удавалось незаметно убежать сюда из купола в сумерках, вода казалась почти настоящей, но в ярком свете солнца сквозь баржи и волны просвечивало пустое каменистое русло. Разноцветные навесы хлопали на ветру, и в их тени марсиане, полулежа на подушках с ножками, беседовали, непрестанно шевеля пальцами. Трое из них стояли на носу одной из барж, дуя в начищенные, блестящие, изогнутые трубы, разветвлявшиеся на несколько раструбов. Маартин ничего не услышал, но из труб вылетел мягкий синеватый дым, и вдруг мальчика наполнило чувство удивительной нежности: как когда-то по вечерам, когда мама приходила подоткнуть ему одеяло и сказать спокойной ночи. Он сглотнул, и Роуз приблизилась, пошла рядом, чуть касаясь земли длинными пальцами, словно почти ничего не весила. Она взмахнула перед ним рукой и опустила голову, ненадолго приоткрыв рот.
Она делила его печаль. Мальчик моргнул от неожиданности. Раньше марсиане никогда не уделяли ему столько внимания. Иногда они с ним прогуливались, но не было никаких… разговоров. Он мог немного чувствовать их, но обычно они на деле не чувствовали его самого .
Быть может, все начинает меняться.
Маартин закрыл глаза, вспоминая. Маму, ее нежные руки, как она касалась его лица, как смеялась, когда отец смотрел на нее. По лицу мальчика скатилась слеза, и он стряхнул ее: к ладони прилипли песчинки марсианской пыли, а взгляд его был устремлен на хрустальные шпили и искрящиеся воды канала. Мама бы ему поверила. Что он видит… все это. Таким, какое оно на самом деле.
Тишину разорвал взрыв, и Маартин вздрогнул, когда его резко толкнула невидимая рука. Канал, баржи – все исчезло. На противоположной стороне, где на фоне бледного, зеленоватого неба высился Венец, взлетел фонтан красной пыли, и узкая, элегантная, подобная башне скала превратилась в водопад мелких осколков. Словно волны, в стороны расходились все новые облака пыли, а затем последовал далекий, слабый удар о землю. Вокруг Маартина кружили песчаные вихри, выписывая полные гнева зигзаги по земле, и он моргнул – глаза, в которые попало столько пыли, слезились.
Рудокопы. Мальчик сглотнул. С трудом. Почувствовал, как ком в горле превращается в камень, опускаясь в желудок. Он постарался сделать зрение нечетким, попытался вновь увидеть шпили и баржи сквозь движущийся занавес из пыли. Он видел их и слева, и справа, и дальше, ниже по течению канала. На баржах стояли марсиане, взмахивая пальцами и на что-то указывая.
Но прямо перед ним – только пыль, пустое и высушенное русло канала.
Груда камней, некогда бывшая скалой, словно дымилась – над ней поднималась пыль. По краям ползали машины, поглощая разломанную красную породу, изрыгая дорожки охряной пыли и камней. По обеим сторонам ввысь устремлялись другие изогнутые скальные колонны, образуя Венец, крученый, словно рога единорога, – такие Маартин видел в детских фильмах, которые часто смотрел раньше. Таким Венец вырезал ветер, говорил папа, да и все остальные тоже так думали. Песчаные вихри проплыли через равнину к облаку пыли, зигзагами обходя машины. Фигура на той стороне схватилась за целиком закрывавший лицо респиратор, когда на него набросился песчаный вихрь, а потом одна из машин застопорилась и остановилась. К ней поспешили еще несколько фигур.
Маартин резко повернул налево, к осыпавшемуся краю канала, откуда можно было, хоть и с трудом, сползти вниз, на дно. В целом стороны канала по-прежнему оставались ровными, вертикальными. Лишь кое-где они осыпались так, что резкое падение вниз не грозило. Маартин съехал на дно – пыль поднялась вслед за ним словно красный флаг, развевающийся на бесконечном ветру, – и напряг глаза, стараясь увидеть воду, баржи…
– Эй!
Мальчик замер. Оглянулся через плечо.
– Что ты, черт побери, тут, внизу, делаешь?! – Перекрыв ему путь, вперед вышел грузный коренастый человек в покрытом пылью комбинезоне цвета металла. Маартин не заметил его среди утренних теней.
Рудокоп.
Мальчик посмотрел в жёсткие, серые глаза за защитными очками, в обветренное лицо с всклокоченной бородкой, вспотевшее под полностью закрывавшим его респиратором.
– Парень, я тебя спрашиваю, – рука в перчатке схватила Маартина за локоть. – Ты мог под этой скалой оказаться, когда она падала. Помереть хочешь?
Маартин покачал головой, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.
– Эй, мы же предупреждали: никому из поселка сюда не соваться, ты разве не слышал? – серые глаза чуть смягчились. – Мы сейчас будем взрывать еще один пласт. Оказался бы под ним – погиб бы.
Отец не сказал Маартину, что сюда придут рудокопы. Он бы и не решился сказать. Мальчик с трудом пытался подобрать нужные слова.
– Слушай, у меня братишка есть, не старше тебя, – рудокоп отпустил руку мальчика. – Не хотел бы я, чтобы его вот так ранило…
– Вы… убили… маму. – Эти слова вырвались у Маартина, ясные, резкие, словно разбитое стекло. Он замахнулся, чтобы ударить рудокопа по лицу, ему так хотелось ранить его, хотелось, чтобы….
– Эй, эй, ты чего! – Рудокоп поднял руки, удерживая его и уворачиваясь от ударов. – Парень, успокойся. Никого мы не убиваем!
Маартин схватил рудокопа за шланг респиратора, вырываясь из державших его рук. Слова покинули его так же внезапно, как пришли, и язык словно узлом завязался – казалось, он сейчас задохнется.
Из-за поворота в русле канала показалась другая фигура.
– Эй, Хорхе… – Тут человек остановился, ударив себя кулаками по узким бедрам. Черты худого лица, казалось, заострились, словно скалы Венца в утреннем свете:
– Черт побери, что, у этих свиней мозгов меньше, чем у камня? Им что, неясно сказано, что сюда нельзя? Давай его к нам, – он повернул назад. – Отправим его обратно, и под суд за вторжение на частную территорию. Может, тогда перестанут соваться.
– Тер, это же мальчишка.
– Заткнись, Хорхе, тряпка ты чертова, – худой рудокоп подошел к ним, доставая из-за пояса пластиковые наручники. – Иди-ка сюда, парень. Теперь ты вляпался.
Внезапно воздух наполнился свистом: песчаные вихри закружили вокруг, выписывая зигзаги. Худой рудокоп вскрикнул, когда ему в лоб ударил камешек, и Маартин успел заметить яркие капли крови. Другой, Хорхе, успел пригнуться, когда у него над головой пролетел камень. Маартин вырвался и побежал, отталкиваясь от ровного дна, шаг все шире, все быстрее и быстрее – стены канала только успевали мелькать, а крик Тера затих где-то далеко. Песчаные вихри танцевали вокруг Маартина, сзади, по бокам, и он бежал за завесой красной пыли, а впереди расстилалось прямое русло канала. Мальчик не стал замедлять шаг, чтобы взобраться наверх там, откуда спустился, а продолжил бежать вперед: так же быстро, только ритмичнее, чтобы респиратор успевал справляться.
Его наполнял гнев, жестокий, темный гнев, тяжелый, словно камень, гнев размером с всю планету.
Маартин обернулся, и песчаные вихри разлетелись в стороны, чтобы он смог оглядеться сквозь поредевшую пыль. Рудокопы его не преследовали – да и не догнали бы в любом случае. Мальчик мог обогнать любого из взрослых в поселке. Отец назвал это адаптацией, когда Маартин начал побеждать всех на соревнованиях по бегу – ему было только десять: «Планета сама придает тебе форму».
Им его не поймать. Респиратор работал на пределе, и Маартин чуть замедлил бег, чуть отталкиваясь от земли пальцами ног, позволяя телу самому нести себя вперед, как двигались марсиане, которые словно бы плыли по воздуху. Теперь он снова мог их видеть: они уже не были просто песчаными вихрями, а бежали-парили рядом с ним, также отталкиваясь от земли, только куда легче, чем получалось у него. Роуз двигалась за ним, и воздух наполнял гнев такой силы, что у Маартина от него заболели зубы.
Больше его там никогда не будет. Канала не будет. Не будет барж и башен. Если снова прийти туда, увидишь только красные скалы. У Маартина свело живот, и он остановился, чуть проскользив по земле. Что-то снова обрушилось, километром дальше. Теперь мальчик просто шел, брел по гладкому руслу канала. Размытые силуэты барж плыли над ним на поверхности воды, некогда тут протекавшей. Дно напоминало стекло, но не было таким гладким и блестящим. Папа рассказывал, как он смотрел на этот канал… ну, или на похожий канал… с Земли, еще ребенком, и как хотел сюда попасть.
Так много лет назад.
Маартин остановился. Венец спускался к самому каналу, словно скальные шпили готовились ступить в воду, некогда журчавшую здесь. Мальчик нашел место небольшого обвала, по которому смог вылезти, перебравшись через гладкую стену, к подножию Венца. Над ним вверх поднимались два закрученных шпиля, подобно танцорам, взявшимся за руки над головой. А в голове у него звучал тихий шепот.
Печаль. Гнев. Маартин оперся о камень. Может, и для них все это тоже мертво: канал, его воды, баржи и музыканты? Мальчика медленно наполняла бесконечная грусть – их грусть. Маартин вновь позволил глазам затуманиться и посмотрел на канал. Здесь вода по-прежнему искрилась, а на противоположном берегу блистающие, хрустальные воздушные переходы закручивались и изгибались, пересекались и исчезали вдалеке. По этим набережным прогуливались люди, взмахивавшие друг перед другом длинными пальцами. Подножия прозрачных дорожек обвивали лозы с толстыми красными, пурпурными и оранжевыми листьями. Их форма немного напоминала листья помидоров на участке Курта Вишну – пусть они и не были зелеными. Земля была усеяна другими растениями, вроде колючих дынь. Причем и эти тоже могли двигаться. Маартин наблюдал, когда одно из них, повыше, вытянуло ветви, отчего синевато-пурпурные листья зашелестели.
С другой стороны канала, по одной из высоких изогнутых арок, его пересекавших, медленно спустился марсианин, подойдя близко к тому месту, где стоял Маартин. «Это «он», – подумал Маартин. Марсианин сошел с покрытой переплетением арок набережной там, где она уходила за пределы Венца, и посмотрел на Маартина. Именно так – посмотрел на него.
До этого момента из всех марсиан только Роуз и иногда Шейн смотрели на него. Мальчик вздрогнул: он не мог отвести взгляд, и марсианская темная грусть, пронизанная жгучей примесью гнева, наполнила все его существо. Опустить глаза было невозможно. Как будто он погружался в красную пыль, задыхаясь. Маартин резко втянул воздух. Вернулся к реальности. Длинные пальцы марсианина согнулись, совсем чуть-чуть.
Улыбка?
Маартин тоже согнул пальцы, почувствовал… радостное удивление. Одобрение.
Землю встряхнул еще один взрыв.
Сеть воздушных дорожек и вода и марсианин – все пошло рябью и….
…исчезло.
Маартин тяжело облокотился на скалу, чувствуя пустоту в животе.
Он видел, как поднимается вверх столб пыли, но не видел, какой из шпилей они взорвали на этот раз. Сколько еще марсиан погибло? Маартин заставил себя встать на ноги, быстрым шагом пошел вперед, стараясь не сбиваться с дыхания. Пора возвращаться домой, пока папа не пришел с командой циановых садовников и не обнаружил, что его нет.
Слева Маартин видел только пустую красную пыль и камни, разбросанные по дну канала. Он сбавил шаг, когда впереди показались ряды низких надувных теплиц. Не стоит показываться им в поту и едва дыша. Да и причин торопиться нет. Их участок в самом дальнем конце, ближе всех к тамбуру. Маартин вошел, плотно запер шлюз и открыл внутреннюю дверь. Теплый, влажный воздух приятно успокоил высохшие губы, и на секунду он стянул респиратор, чтобы почувствовать запах земли и зелени, обильно наполнявший все вокруг. Так жаль, что и тут приходится носить дыхательную маску, но в воздухе, поступавшем сюда из фильтров поселка, было слишком много углекислого газа и слишком мало кислорода. Он один раз потерял сознание, а у папы как-то случился припадок. Маартин закрыл за собой дверь. Сиул Ку трудилась на своем участке, прямо напротив их части теплицы.
– Ты что, потерялся? – узкие темные глаза, окруженные морщинками, как у тех, кто часто улыбается, сосредоточенно смотрели на Маартина. – Я тебя видела снаружи, как ты бегал за песчаными вихрями. Показалось, будто ты потерялся. – Она погрозила мальчику пальцем в синей перчатке. – Нельзя бегать за вихрями. Они тебя могут сбить с ног. Сломать твой респиратор. И что ты тогда будешь делать?
– Они… не станут, – язык двигался с трудом, Маартин едва выговаривал слова. Зря он это сказал. Но исправлять сказанное поздно. – Я… Я осторо…
Сдавшись, мальчик вынул планшет и напечатал: «Я слежу за тем, как их носит ветер, и держусь подальше» . Маартин улыбнулся, но Сиул чуть прищурила глаза, с тем самым, особым выражением. Ох, ну что ж… «У вас свекла крупнее, чем у нас».  Он улыбнулся еще шире. «Как это у вас получается?» 
– А, все дело в этих зеленоватых камнях, которые нам иногда попадаются, – она вновь погрозила ему пальцем. Сиул чуть горбилась, даже когда старалась стоять прямо, поэтому ей пришлось приподнять голову, чтобы посмотреть на Маартина. – В них много фосфора. А свекле это нравится. Делюсь секретом только потому, что ты мне помогаешь, когда у меня спина болит. – Она заговорщически подмигнула мальчику:
– Попробуй сам, но никому не рассказывай, особенно Саше. Он-то думает, он такой крутой садовник. – Сиул усмехнулась. – Ты же постоянно где-то бродишь, так смотри по сторонам, приноси с собой такие камешки. И мне тоже приноси, раз уж я тебе рассказала. – Она бросила на Маартина хитрый взгляд. – А я не скажу твоему папе, что ты там гулял. У тебя-то ноги помоложе, чем у меня. Соре мне рассказала, что Рав, парень из города, что возит товары на рынок, специально просит именно мою свеклу. Да еще и платит за нее больше. А теперь и за вашу свеклу станет больше платить.
Соре много чего говорила. «Никому не скажу. Тебе нужна помощь?»  Маартину незачем было видеть, как она качает головой. Он и так всегда ощущал, когда ей было больно, – словно воздух вокруг начинал дрожать от жара. Сегодня этого не чувствовалось. Он кивнул, помахал ей рукой и переступил через пластиковую ленту, обозначавшую границы каждого участка:
– Папа… вернулся?..
– А, они уже тут. – Сиул присела на корточки среди свекольных грядок, осторожно разрыхляя красноватую почву вокруг каждой макушки из темно-зеленых листьев. – Думаю, участок оказался не так велик, как говорил Гус, и они раньше закончили с посадками. Он заходил посмотреть, здесь ли ты. – Она внимательно следила за разрыхлителем в руках, обрабатывая влажную почву. – Я… сказала, что не знаю, где ты. Но тебе не стоит вот так бродить снаружи. – Сиул бросила короткий взгляд в его сторону. – Ты мог потеряться. Песчаные вихри могли сбить тебя с ног.
Маартин кивнул, встал на колени и принялся проверять трубки системы орошения, выискивая любые признаки сухих или чересчур пропитанных водой участков, что говорило о проколе, из которого вытекает слишком много драгоценной воды, или же о засоре в трубке. Мальчик торопился. Чем дольше папа будет раздумывать, где ходит его сын, тем больше вероятность, что он полезет в домашнюю базу данных, чтобы проверить. Конечно же, ему удалось найти пару частично засорившихся капельниц. Папа, скорее всего, пошел в бар Кэнни. Она варила пиво из самых разных ингредиентов, и он слышал, как Дэн Дженг говорил, что нынешняя партия очень хороша. После пары пива папа обычно не слишком ругал Маартина за то, что тот пропустил свои уроки.
Когда Маартин вышел из купола, солнце уже близилось к закату, и ему не пришлось чересчур сильно напрягать глаза, чтобы рассмотреть площадь и фонтаны. Четверо или пятеро музыкантов выдували розовый и зеленый туман из крученых труб, прямо у фонтана. Часть шпината на участке подоспела для продажи на рынке, и Маартин сделал крюк, чтобы зайти в поселок со стороны склада. В весовой было холодно, почти как в морозильнике. Он поставил мерную корзину на весы, ввел код отца и название содержимого. Весы пропищали, загружая в память вес шпината, чтобы внести его в общую базу произведенных ими за месяц продуктов. Потирая замерзшие руки, мальчик направился к двери.
Тут она со скрипом отворилась.
– Чертова пыль повсюду. Приходится менять тут подшипники постоянно, – мэр поселка, Ал Сиггранд, распахнул дверь до конца. – Эй, да тебя отец ищет! – Он бросил на Маартина шутливый сердитый взгляд. – Ты ведь не гулял снова снаружи в одиночку, а?
Сиггранд говорил чуть громче, чем следовало, словно Маартин плохо его слышал:
– Ты же знаешь, папа тебе велел так не делать. Помнишь?
Маартин кивнул, но взгляд его тут же переместился на человека, стоявшего за коротышкой мэром. Человек был в полной экипировке рудокопа. Тот самый рудокоп, с которым он разговаривал.
– Маартин, познакомься с Хорхе, – мэр подбородком указал в сторону гостя. – Думаю, эти ребята устали от замороженных полуфабрикатов. Разнообразия ради они готовы покупать свежие продукты по хорошей рыночной цене.
Ох, только этого не хватало, вот теперь он расскажет мэру, что Маартин был на канале! Маартин сглотнул.
– Эй, Маартин, – улыбнулся ему рудокоп. Лицо у него было вытянутое, покрытое веснушками, а цвет волос вовсе не походил на цвет марсианской пыли, покрывавшей их там, где не защищали крепления респиратора. – Рад познакомиться. Хочешь продать нам что-нибудь из твоих продуктов? Что вы с отцом выращиваете?
Маартин резко оттолкнул их и вышел на улицу поселка.
– Не обращайте на него внимания. – Закрываясь, дверь не до конца заглушила слова мэра. – Он не совсем в себе, ему голову повредило. Несчастный случай при обвале, пару лет тому назад. Больше не может говорить. Постоянно теряется, бродит где-то. Мы тут вроде как все за ним присматриваем.
Сжав в карманах кулаки, Маартин направился налево, к их комнатам. Он ощущал, как со всех сторон их окружает древний марсианский город. Сквозь прозрачную оболочку купола поселка было видно, как в угасающем свете танцуют песчаные вихри, выписывая сложные, полные гнева узоры на выжженной земле за садовыми куполами. Шпили и паутина воздушных дорожек подрагивали в кроваво-красном свете заходящего солнца.
Полные гнева? 
Маартин остановился на повороте в свой переулок. Моргнул.
Да. Именно так. Полные гнева.
Дверь скользнула в сторону, в комнатах за ней свет не горел. Папа, должно быть, в баре у Кэнни. Маартин направился туда, с каждым шагом поднимая легкое облако пыли, которая попадала в купол, несмотря ни на какие меры. Большой бар Кэнни из двух комнат находился прямо за углом, на главной улице, и дверь туда была открыта, что ужасно злило мэра, поскольку в этих комнатах концентрация углекислого газа была выше, чем в остальных частях купола. Но, учитывая, сколько народу туда набивалось, в этом не было ничего удивительного. У дверей стояло человек шесть, с кружками в руках.
– Привет, Маартин, – ему помахала Селия, делавшая кружки и другие замечательные вещицы из красной марсианской пыли и продававшая их торговцам продуктами из Столицы. – Дашь папе время допить свою пинту, а? – она подмигнула мальчику. Круглое лицо Селии окружали серые кудри.
– М…мэр…продает… – язык Маартина не справлялся со словами.
«Рудокопам» – напечатал он на планшете. Он встал перед Селией, с ужасом чувствуя, как щиплют веки горячие слезы, навернувшиеся на глаза.
– Милый, да все в порядке. Честное слово, – она приобняла его. – Это ведь хорошо, что они покупают у нас. Это не те плохие люди, по чьей вине тогда случилась авария. Им нравятся наши овощи. И они собираются платить нам кучу денег.
Никакая это была не авария, и все это прекрасно знали. А теперь рудокопы еще и убивали марсианский город. Маартин моргнул, стараясь сдержать слезы.
– Эй, Март, где ты был?
Его спас отец, с раскрасневшимся лицом проталкивавшийся сквозь толпу:
– Черт возьми, парень, я же волновался! А потом Сиул мне отправила сообщение и сказала, что ты все ещё занят прочисткой капельниц и что она выяснила – ты работал на чьем-то другом участке и потому она тебя и не видела. Ты и в самом деле был там?
Было видно, что отец немного успокоился, когда Маартин кивнул. Теперь ему удалось спрятать свои слезы, глубоко-глубоко.
– …Помогал, – с трудом выговорил Маартин. И еще раз кивнул.
– Ладно, тогда в следующий раз отправь мне сообщение, напиши, где ты. – Папа обнял Маартина за плечи. – Не хочу тут собирать поисковую группу без всякой на то причины, понял?
Мальчик кивнул, отец взъерошил ему волосы. Маартин почувствовал исходивший от него слабый запах цианобактерий и чего-то, напоминавшего высыхающую воду. Маартин много раз помогал им делать посадки, смешивая с землей споры цианобактерий, устанавливая водяные насосы и микросистемы капельного орошения, черпавшие воду из влажных пластов, найденных буром на большой глубине, и переносившие ее в почву на поверхности. Этим бактериям много воды не требовалось. Специально созданные генными инженерами, они впадали в состояние биологической спячки, когда становилось чересчур сухо, и возвращались к жизни, когда появлялась вода. Иногда отец вставал на корточки над готовым участком и снимал респиратор. Он говорил, что можно ощутить запах кислорода, что еще до своей смерти Маартин сможет все время ходить без респиратора. Но Маартин не чувствовал ничего, кроме запаха цианобактерий. А без респиратора он и так ходил все время под куполом.
Папа дал ему кружку сока, и Маартин отправился на свое обычное местечко на пластмассовом контейнере, в котором хранились барные полотенца и прочая ерунда, в углу комнаты. Мальчика особо не замечали, там было практически темно, и пока он так сидел, никто его не тревожил. Когда жители поселка пили пиво Кэнни, они не смотрели вниз – скорее, глядели друг на друга или искали глазами в комнате другие лица. Четверо или пятеро детей играли в салки, то забегая в комнату, то выбегая из нее. Селия на них за это накричала. Маартин их знал. Девчонки были ничего, но вот от мальчиков он обычно старался держаться подальше. Особенно от Ронана. Ронан был самого маленького роста, но с лихвой возмещал это грубостью и жестокостью. Когда взрослых поблизости не было, все эти ребята служили отличной иллюстрацией к понятию «стадного поведения», о котором Маартин читал в школьной программе. Интересно, а марсиане ведут себя как люди? Маартин ни разу не видел ничего похожего на ссору на улицах или узких воздушных переходах. Никакого крика. Никто никого не толкает. Или, может, не так уж они сильно отличались от людей, просто толкали друг друга каким-то другим способом или обзывались как-то по-другому…
Громкие крики вывели Маартина из раздумий. Дети вернулись обратно и теперь стояли у дверей. Обступив пятерых рудокопов. Маартин напрягся, забрался поглубже в тень за самодельной барной стойкой.
– Всем привет, рад познакомиться, захотел вот зайти на минутку, попробовать местного пивка, – впереди стоял Хорхе, расслабленно улыбаясь.
– Надеюсь, вы, ребята, не нашли в нашем направлении никаких жил с этой вашей рудой для наркош, а? – заговорила Селия, и все затихло, сразу. Маартин наблюдал, как люди двигались или же оставались на своих местах. Вокруг рудокопов образовалось небольшое свободное пространство, да и те, кто не двинулся с места, отвечали на их приветствие вяло.
Тут в дверь влетел мэр и хлопнул по плечу одного из рудокопов.
– Я угощаю! – Мэр просто светился, но при этом тоже смотрел, кто двинется, а кто – нет. – Давайте-ка покажем этим работящим парням, какие мы гостеприимные! Селия, ну-ка, налей им по кружечке!
В минуту все изменилось. Селия открыла было рот, но люди уже столпились у стойки с кружками в руках. И папа? Маартин не стал дожидаться, чтобы это увидеть. Он прокрался к стене, подальше от шума у стойки, проскользнул к двери и вышел.
– Гляньте, это ж наш дебил!
Маартин дернулся, когда кто-то схватил его сзади за ворот рубашки и потянул назад, за угол: из бара Кэнни его теперь видно не было.
– Дебил, они разослали всем сообщение о тревоге, и нам пришлось идти тебя искать. – Ронан дышал прямо ему в ухо, из горячего рта несло чесноком. – Как раз, когда была моя очередь пользоваться игровой сетью, а к тому времени, как они сказали, что ты нашелся, у меня оставалось не больше пяти минут. – Он сжал кулак, и у Маартина перехватило дыхание. – Кому-то придется заплатить за мое время в игровой, дебил!
Будет больно. Маартин закрыл глаза, но все равно мог чувствовать, что за спиной Ронана стоят еще двое мальчишек. Голод. Напоминает голод. Он вздрогнул.
– Так вот, – голос Ронана становился все вкрадчивей, а рубашку он перекручивал все крепче. – Как ты, дебил, думаешь, тебе придется заплатить?
Маартин уже не мог дышать, еще немного, и он примется вырываться из рук, тело перестанет его слушаться. Он закрыл глаза, но в темноте перед ним замелькали красные и зеленые пятна, а грудь готова была разорваться.
Вдруг Ронан взвигнул и отпустил его. Маартин споткнулся, упал на колени, почти этого не почувствовав: он хватал воздух дрожащими, болезненными глотками, от которых у него кружилась голова.
– Что, любишь на других наезжать? – медленно произнес знакомый голос.
Маартин с трудом привстал. Хорхе держал Ронана за шею, сзади, приподняв того над землей – так держат мешки с удобрениями. Глаза Ронана расширились от ужаса, и он стал бледнее мела.
– Я с тобой говорю, парень. – Хорхе очень, очень аккуратно встряхнул Ронана, и тот запищал, когда Хорхе вдруг его отпустил, дав приземлиться на ноги.
Ронан тут же бросился за угол:
– Я скажу мэру, – прокричал он в ответ. – Ты так делать не имеешь права!
– Пойди, расскажи, – улыбнулся Хорхе. – А я уже все сделал.
Он посмотрел вниз, на Маартина, надолго задержав на нем взгляд:
– Тебе надо научиться справляться с такими типами, парень. – Он протянул мальчику руку. – Пойдем. Вставай.
Маартин еще глотнул воздуха:
– …Ударить? – в этот раз ему удалось что-то сказать.
– Ну да, – Хорхе поднял брови и чуть нагнул голову, нахмурясь. – Ты не умственно отсталый. Так почему люди так о тебе говорят?
Маартин пожал плечами, устремив взгляд в другую сторону.
– То есть, конечно, ты ведешь себя, как идиот. Никому не следует бегать непонятно где по неизвестной планете в одиночку. Если попадешь в беду, тебя могут найти очень нескоро. Я видел, как рудокопы погибали всего километрах в трех от раскопа, потому только, что пошли прогуляться и никому об этом не сказали. Да на этой планете опасностей больше, чем муравьев на пикнике!
Маартин нахмурился. Покачал головой:
– Нет… опасностей. Не… в одиночку.
И тут же сжал губы. Слова вырвались сами по себе, он не собирался их произносить.
– Ну да. Я слышал, что у тебя там есть невидимые дружки. Надеюсь, они смогут донести тебя до дома, если ты ногу сломаешь. – Однако Хорхе прищурил глаза, и Маартину снова пришлось отвернуться.
– Что ты там, снаружи, видишь?
Слова Хорхе звучали забавно… как будто, быть может, он не думал, что все это – игра воображения. Или последствия травмы головы, как считал папа. Маартин пожал плечами, уставившись на узоры, нарисованные в переулке пылью.
– Я теперь знаю, почему ты нас терпеть не можешь. Селия постаралась, чтобы я все узнал. У этой тётки язычок острый. Мне очень жаль, Маартин. Мне жаль, что тебя ранило, что твоя мама погибла. Да, попадаются дурные компании, и, парень, ты себе не представляешь, что делается с людьми, когда им кажется, что теперь у них будет достаточно денег, чтобы вернуться домой, жить там, как короли. Большинство из нас… мы никогда не попадем домой. – В его темных глазах пробежала тень. – Перелет стоит кучу денег, и на деле твой билет сюда никогда не окупается – слишком просто спустить все на выпивку или всякую химию, чтобы попасть домой самым простым способом. – Хорхе жестко усмехнулся. – Единственный способ заработать больше, чем стоил твой билет, – найти залежь. И поэтому… думаю, поэтому те ребята просто с ума сошли. О таком часто говорят. Жемчужины повсюду, вся бригада сможет вернуться домой первым классом, бодрствовать всю дорогу, не боясь повреждений от криосна в самых дешевых камерах. А на Земле можно себе целый дворец купить. И позаботиться о своих семьях…
Маартин поднял взгляд. Слова Хорхе звучали так… печально.
– Зачем… людям… жемчужины? – говорить теперь было легче, даже легче, чем с папой. – Почему… так сильно… нужны?
– Никогда не держал в руках жемчужину? – Хорхе усмехнулся и полез в карман. – Думаю, на разных людей они и действуют по-разному. В основном с ними секс становится улётным, – он подмигнул Маартину. – Словно бы и берешь и отдаешь одновременно. Там, дома, их покупают за огромные деньги, уж поверь мне. А здесь иногда начинаешь видеть странные вещи. – Он вынул руку из кармана. – Возьми-ка её.
Маартин взглянул на маленький, гладкий, похожий на яйцо овал на ладони Хорхе. Овал цвета пыли, сквозь которую просвечивали серебристые и золотистые жилки, и, пока мальчик пристально смотрел на жемчужину, где-то в глубине ее вспыхивали и потухали крошечные огоньки.
– Думаю, мне бы надо её сдать, но я… вижу всякое. И это красиво. И дешевле наркоты. – Хорхе усмехнулся, тот же жесткий смешок. – Притягивает взгляд, а? – Он поднес ладонь ближе. – Возьми её. Посмотри, что она с тобой сделает.
Маартин потянулся к жемчужине, почти уже коснулся ее, и шум города вокруг резко усилился, в секунду превратившись в гром, когда мальчик провел пальцами по гладкой…
Он позволил толпе вынести себя на широкий бульвар, где текла оживленная беседа, подобно искрящимся водам канала вдалеке. Счастье, успокоение, чувство общности, связи со всеми. Повсюду вокруг стройные жители города парили вдоль извилистого пути… его название пронеслось в голове у мальчика. Все они направлялись к каналу – и вдруг чувство комфорта и счастья исчезло, уродливый красный гнев разбил его на мелкие кусочки. Гнев.  Маартин взглянул вперед, где в небо вздымались кручёные шпили, а хрупкие мосты парящими арками пересекали канал. И вздрогнул, заметив пустое, высушенное, отвратительное место, где работали рудокопы. Гнев все нарастал, нарастал и нарастал… волнами распространяясь по равнине, не давая мальчику дышать, покрывая небо и воздух цветом мертвой пыли, и чудесные шпили исчезали в тумане, исчезали… Кругом все вытягивали вверх руки с длинными пальцами и выхватывали из воздуха смерть, держали эту смерть подобно серебристым копьям, дрожащим, изгибающимся и гудевшим, гудевшим, гудевшим о смерти… Маартин с трудом хватал ртом воздух, задыхаясь от гневной пыли, борясь за жизнь…

– Маартин? Он приходит в себя.
Голос отца.
Его обнимали чьи-то руки. Папа? Маартин моргнул, с трудом заставил себя разлепить тяжелые, липкие веки.
Он лежал в лазарете. Все кругом было белым, а на экране у кровати мигали цифры и бежали кривые графиков. Отец наклонился над Маартином, заслонив лицом экран и марсиан, проходивших рядом с кроватью и сквозь нее, махавших пальцами, оживленно беседуя:
– Сынок, с тобой случилось что-то вроде припадка. Хорхе принес тебя сюда. Сказал, что это случилось, когда ты коснулся марсианской жемчужины.
Вовсе это не жемчужина, как глупо так её называть. Жемчужины появляются из раковин моллюсков, живущих в океанах на Земле – смешно даже думать, будто это какое-то морское создание. Марсиане, стоявшие вокруг его постели, помахали пальцами, соглашаясь с ним, отрывистыми жестами передавая свой смех. Нелепое сравнение, не-умное, не-достойное-нашего-внимания. «Они просто не знают». Пальцы мальчика дернулись на закрывавшем его одеяле, и он словно со стороны заметил искаженные звуки, вырвавшиеся из… из его рта. Понадобилась пара секунд, чтобы припомнить нужные слова.
– Маартин? Что ты пытаешься сказать? Не уходи от нас, сынок.
Мальчик моргнул, и прогуливавшиеся вокруг марсиане стали казаться бледнее. Теперь он мог смотреть сквозь них, снова видеть папино лицо, теперь еще более обеспокоенное, видеть Хорхе, стоявшего в ногах кровати.
– Я… в… порядке, папа, – Маартин выговаривал слова осторожно, сжав руки в кулаки, ведь его пальцы все еще пытались двигаться. Рот. Сосредоточься на рте. – Фсе… ха… ра… шо. П… пап?
– Привет, Маартин, как ты? – Перед глазами появилось еще одно лицо, отодвинувшее отца в сторону. Доктор Абрам, специалист поселка по медтехнологиям. Доктор Абрам улыбался той самой чересчур широкой улыбкой, в которой ясно читалось, что дела плохи.
– Так что произошло? Мистер Морено тут говорил, что кто-то из мальчиков грубовато с тобой обошелся. Ты обо что-то ударился головой?
Маартин физически ощущал, с каким вниманием они на него смотрят – папа и Хорхе. Вновь его пальцы задергались, пытаясь объяснить. Он еще крепче сжал кулаки, заставив себя качнуть головой – вперед-назад. Кивнуть. Ему вспомнилось слово, означающее этот жест. Он снова кивнул:
– Об… стену, – в том хаосе, что творился у него в голове, было легче подобрать слова для лжи, чем для правды.
– Я говорил Алу, что мальчишки издеваются над Маартином, – отец поднял голос, повернувшись к Абраму. – Так нет, никаких мер он не предпринимает, только пальчиком грозит этой шпане. Когда от этого был толк? А теперь вот…
– Успокойся, Пол, – Абрам положил отцу руку на плечо. – Кровотечения нет, сканирование не показало никакого давления на мозг или поврежденных участков. Скорее всего, удар вызвал что-то вроде короткого замыкания, которое повлекло за собой увеличение необычной активности в мозге, вот и все. Истинная причина, вероятно, связана с тем, что случилось ранее, с первоначальной травмой головы.
Доктор говорил как можно более утешительным тоном, и папа смотрел в сторону. Он старался не заплакать.
Маартин взглянул на Хорхе. Тот нахмурился. Ну, конечно. Он-то знал, что доктор не прав. Маартин ждал, что Хорхе так и скажет, но он ничего не сказал. Вместо этого он криво улыбнулся Маартину:
– Рад, что тебе лучше, Маартин. Эй, поправляйся, хорошо?
Он поднес палец ко лбу, шутливо отдавая честь, и вышел из палаты.
– Я… Я рад, что он пришел. – Отец посмотрел ему вслед напряженным взглядом, неохотно кивнул. – Рад знать, что среди них и нормальные люди попадаются, – повернулся к Абраму, с взглядом, вновь полным гнева. – Пойду поговорю с Алом. Прямо сейчас. Это повод для общественного вмешательства.
– Ты же слышал, что говорили мальчики, – покачал головой Абрам.
– Врут они всё.
– Он поправится, Пол. Дети жестоки. И порой издеваются над другими. Этот случай их напугал. Они получили хороший урок.
– Маартин, я скоро вернусь, – папа говорил с ним точно так же, как и мэр. Чересчур громко и чересчур медленно. Маартин сглотнул, скрывая грусть. Кивнул ему.
– Ты скоро поправишься, Маартин. – Абрам смотрел не на него, а на экран, полный цифр и графиков. – Но мы тебя еще немного тут подержим. – Он вновь улыбнулся той самой, слишком широкой улыбкой, хотя по-прежнему не смотрел на мальчика. – Ты больше трех дней пролежал без сознания.
Три дня? Маартин кивнул, но доктор на него не смотрел и не заметил этого. Мальчик откинулся на подушки и позволил толпе на площади вновь стать ясно видимой. Теперь она поредела. Люди уходили сквозь стены, словно бы никаких препятствий там не было, и он мог видеть здания, улицу, пересекавшиеся над его головой воздушные переходы. Округлая стена строения шла прямо сквозь палату, даже сквозь его кровать, у самых ног. Он наблюдал, как Абрам проходит сквозь эту стену, сквозь троицу, что направлялась к широким сводчатым дверям, суетливо махая пальцами в оживленной беседе. Маартин вытащил ногу из-под одеяла и попытался что-то почувствовать, толкнув ею стену здания. Ничего. Одна из марсианок быстро провела в воздухе пальцами, изображая улыбку, и сказала что-то не совсем понятное. Хотя он почти её понял. О его ноге. И о здании.
– Что ты видишь?
Маартин вздрогнул от испуга, и на экране промелькнул красный всполох. Хорхе быстро сделал шаг вперед и коснулся экрана. Красный сигнал исчез, и Хорхе украдкой взглянул на дверь:
– Глянь-ка, они повысили порог чувствительности для сигнала тревоги. Думаю, док боится, что у тебя опять случится припадок. – Он неуклюже уселся в ногах кровати, не замечая, как сквозь него проходит пара марсиан: – Так что же ты видишь?
Темные глаза Хорхе напряженно, внимательно смотрели на Маартина.
– Я… Город. Воздушные… переходы. Людей. – Он позволил говорить и своим пальцам. Они помогали словам появляться. Хорхе уставился на его руки.
– С длинными пальцами, и они все время ими машут, верно? Серебристые волосы? Худые? Какие-то странные вещи…
– …Красивые… вещи. Как… шпили.
– Да, точно. – Хорхе вздохнул. Вздох прозвучал устало. Словно Хорхе вдруг постарел.
Маартин, прищурившись, посмотрел на его лицо, на тени в глазах.
– Так значит, это не только я. – Хорхе потер лицо обеими руками. – Я понять не мог, почему мне все это мерещится. Кто они такие, Маартин? Ты знаешь?
– …Люди.
– Марсиане?
Маартин пожал плечами. Что за глупый вопрос.
– Призраки?
Маартин нахмурился. Медленно покачал головой.
– Призраки… это мертвые люди.
Хорхе тяжело вздохнул и обхватил лицо руками:
– Я народ расспрашивал. И очень долго. Да, некоторые ребята, которые занимаются жемчужинами, видят кое-что, но никто долго жемчужины у себя не хранит. Ну, не считая меня. Но я хотел понять, что я такое вижу. Я решил, что они – призраки. – Он поднял голову и внимательно посмотрел на Маартина. – Я кое-чего проверил. Нашел старые новости в архивах о твоем… об аварии. Вы с мамой попали под обвал из осколков, из-за взрыва. Небольшой купол был разрушен.
Они приехали в гости к Терезе, маминой подруге. Она весело смеялась и научила его играть в покер. Маартин закрыл глаза, вновь почувствовав, как купол над ними изогнулся, раскололся и вниз водопадом хлынула красная пыль и камни. Уши взорвались от крика, а потом – тишина, темнота и…
…люди.
– Мне так жаль.
Маартин открыл глаза, когда что-то коснулось его лица. Хорхе вытирал слезы на щеках мальчика.
– Это оказалась самая крупная залежь жемчужин из когда-либо найденных. Люди… люди просто сошли с ума. Так что они такое? – Теперь Хорхе говорил шепотом. – Жемчужины. Ты знаешь?
Маартин задумался. Он знал. Не был уверен, что найдутся слова, и потому вывел пальцами в воздухе неуверенное объяснение, кусая губы, ожидая, когда придут слова из дыхания. Но они так и не пришли.
– Что это значит? Что ты такое делаешь пальцами?
Маартин покачал головой:
– Я… я думаю, они… как… – Он сделал глубокий вдох. – … Душа. Нет, – мальчик покачал головой, – …проекция? Из далекого прошлого?
– Тогда они – призраки.
Хорхе произнес это с таким облегчением. Маартин тряхнул головой:
– …Не мертвые. Живые. – Он пытался подобрать слова, которые помогли бы объяснить, а пальцы его быстро шевелились. – Др… другой способ… существовать. – Он поднял голову, глядя прямо в темные глаза Хорхе. – Они живут вечно. Но… когда… когда вы забираете… жемчужины… они… умирают. Все умирает. Город. Шпили. Воздушные переходы.
– Нет. – Хорхе вскочил на ноги, направляясь к двери. – Парень, тебе это мерещится. Они не живые, это просто видения. Ну да, они кажутся настоящими, но на самом деле все, как я сказал. Призраки. Видения. 
– Нет, – Маартин сжал пальцы в кулак, – …живые. Вы их убиваете.
Хорхе ушел.
Маартин слушал, как его шаги затихают вдали. Вокруг него в городе кипела жизнь. Люди скользили по узким переходам, а трое музыкантов потряхивали связками тонких серебряных палочек, и вокруг разносились переливы кристально чистой мелодии, наполнявшей воздух розовым и золотым мерцанием. Город. Маартин так сильно напряг глаза, что купол растворился перед его взором и теперь он видел только улицы, свободной формы площади, вымощенные радужными изразцами, серебристые арки дорожек над головой, изящные галереи, соединявшие взмывавшие ввысь шпили высоких зданий.
Город, полный людей.
Полный жизни.
Залежь.
На следующий день папа забрал Маартина домой, обращаясь с ним так, словно тот сделан из хрупкого стекла и может разбиться. Даже взял напрокат транспортёр, будто бы Маартин ногу сломал. Мальчик чувствовал себя так глупо, сидя рядом с отцом, пока они с гудением ехали мимо людей, работавших в садах, шедших за покупками или занятных другими делами. Все подходили посмотреть на него, стоило подъехать поближе. Маартину даже не надо было оборачиваться, чтобы ощутить чужие взгляды, словно пальцы, указывающие ему в спину. Тут он обнаружил, что может сосредоточить взгляд на марсианском городе и тогда эти взгляды чувствовать не придется. Но даже это теперь не приносило покоя. Сама атмосфера города менялась, все пронизывало то самое гневное гудение. Всё. К югу, у канала, мучительной болью, словно выбитый зуб, отзывалось пустое красное пространство, где заканчивались воздушные переходы, и канал лежал опустошенный и высохший. Когда они вернулись к себе в комнаты, Маартин сказал папе, что плохо себя чувствует, и отец дал ему одну из пилюль, которые получил от доктора Абрама. От этих таблеток мальчик засыпал и не видел города даже в своих снах. Папа обрадовался, что он принял лекарство. Теперь можно было пойти, вернуть на место транспортер и ни о чем не беспокоиться.

Город постоянно попадался Маартину на пути. Ему приходилось все время концентрироваться, чтобы видеть перед собой купол и все внутри него. Стоило забыться, стоило рассредоточить внимание – и строения города, его жители, воздушные переходы смешивались со стенами коридоров и куполом: в итоге он останавливался там, где не следовало, или натыкался на других. Или на стены. Все кругом были очень к этому внимательны, все слышали о «припадке». Они просто приводили его обратно домой, даже если он совсем туда не собирался, говорили всякие утешительные глупости – чересчур громко, подбирая чересчур простые слова. Их дети тихо уходили, стоило им его увидеть.
Но гневное гудение стихало. Как-то вечером папа взял его с собой в бар Кэнни, и Маартин услышал, как люди говорят, будто рудокопы прекратили взрывы, что никаких жемчужин они не нашли, что еще ведут какие-то пробные раскопы, но, если ничего так и не обнаружат, двинутся дальше.
Хорхе Маартин не видел с того самого момента, как тот вышел тогда из лазарета.
Папа снова отвел Маартина к доктору Абраму и попросил того провести еще одно сканирование мозга.
– Да, усилилась беспорядочная активность в височных долях. – Абрам даже голос не потрудился понизить, хотя дверь между его кабинетом и смотровой, в которой сидел Маартин, была открыта. – Причем увеличение заметное, по сравнению со сканированием, которое я проводил после первоначальной травмы. – Доктор перегнулся через клавиатуру, положил руку отцу на плечо.
– Речь, слух, восприятие визуальных образов… все исходит из этой области мозга. Представь себя грозу на старушке Земле. Молния заставляет свет мигать, вызывает статические помехи в радиоприемнике, передаче данных по старинному кабельному ТВ. Вот что происходит в мозгу у Маартина. – Теперь голос доктора звучал почти весело. Маартин подумал, что тот любит читать лекции. Он как-то подключался к некоторым из видеоуроков доктора Абрама по вопросам здоровья – получалась у него неплохо.
Вот только эта лекция доктору Абраму не удалась.
Печаль отца заставила потускнеть площадь, окружавшую офис. Один из прохожих взмахом пальцев посочувствовал Маартину, и тот быстрым жестом выразил слабую благодарность.
– Можно это как-то вылечить?
Абрам покачал головой. Что за грубый, неуклюжий жест, когда легчайшее движение его безымянного пальца могло бы выразить так много. Маартин смотрел, как у папы опускаются плечи.
– Лекарства успокаивают эту активность, но поскольку он от них засыпает… – пожал плечами Абрам. – А дозы поменьше, судя по всему, никакого эффекта не оказывают.
Ну, от их действия город чуть тускнел – но не более того.
– А что с его руками… они все время подергиваются, шевелятся, словно от судорог.
– Не знаю, в чем причина, – нахмурил лоб Абрам.
Грозы. Маартин нахмурился. Папе явно было очень не по себе, и доктор Абрам снова похлопывал его по плечу, утешая. Хорхе говорил про залежь. Когда рудокопы взорвали скальный уступ над поселком Терезы, в лавине из камней и пыли было и множество жемчужин? А он пролежал, погребенный под обвалом целые сутки. По крайней мере, так ему рассказывал папа. Так долго им пришлось его откапывать. Значит, он спал среди жемчужин, касался их? Гроза?
Двое с пурпурными цветами в руках остановились, пересекая площадь и отрицательно взмахнули пальцами в его сторону. Не так. Тот, что повыше, быстро-быстро зашевелил пальцами, выразительно взмахнул ими. Изящным движением изобразил улыбку.
«Мы тебя исправили». 
«Теперь ты стал цельным. Ты был поврежден. Несовершенен».  Движениями пальцев они передали в его сторону улыбку, успокоение и одобрение, и пошли дальше своим путем, едва касаясь лёгкими ступнями полированных изразцов.
«Постойте,  – Маартин замахал им обеими руками. Они остановились, оглянулись. – Исправьте рудокопов! Исправьте их!»  Он был так настойчив, что пальцы сплелись воедино, и оба марсианина согнули ладони, демонстрируя, что не одобряют подобного тона. Но потом расслабили пальцы, сложив их в длинную дугу понимания. Все еще несовершенен. Быстрым движением пальцев они словно пожали плечами и пошли дальше. Маартин дернулся, когда на его руки легли руки отца.
– Спокойнее, сынок, – глаза папы были полны боли. – Попробуй переплетать пальцы, когда они начинают делать такие штуки.
«Ты не понимаешь».  Пальцы Маартина извивались, хотя отец крепко их сжимал.
– Им… это… – он заставил себя выдохнуть такие неуклюжие теперь слова. – Не… – пальцы мальчика резко дергались в руках отца, – важно.
– Кому не важно? – улыбка папы казалось натянутой. – Рудокопам, Маартин? Это не те плохие люди, которые… которые причинили тебе боль.
«Хочу, чтобы они и тебя сделали цельным».  Пальцы продолжали сопротивляться. «Хочу, чтобы ты увидел. Мы здесь не одни. Она делит с нами то, что мы чувствуем. Мы просто не видим». 
Маартин начал ежедневно приходить в садовые купола, пропалывая там все грядки. А разбили эти грядки прямо на чудесной площади – изысканном пространстве свободной формы, выложенном бледно-голубыми и светло-зелеными восьмиугольниками, на которых искрились хрустальные песчинки. Два фонтана журчали водяной музыкой, а из стройных черных труб, поднимавшихся над ниспадавшей водой, лился голубой и розовый туман. Иногда кто-то на площади останавливался, чтобы поговорить с ним. Он узнавал их по особому ощущению: Нежная-милая-радостная или Строгий-задумчивый – когда он дал им человеческие имена, но теперь не мог их припомнить. А еще был Жёсткий-резкий-настороженный. Говорил он редко. И много думал о рудокопах. Это Маартин знал точно. Жёсткий-резкий-настороженный иногда касался Маартина. Хотя «касался» не совсем точное слово, они же не могли на самом деле дотронуться друг до друга, как трогают растение, землю или камень. Но иногда он клал руку на Маартина, и она… проходила внутрь мальчика.
Маартину не слишком нравилось это ощущение. Больно не было, но казалось… неправильным. Как будто в его теле что-то застряло, что-то, чего там быть не должно. Когда его «касались» другие, то просто проводили руками по его телу, как сделал бы любой из людей, вот только он не чувствовал этих прикосновений. Когда Маартин сам пытался их коснуться, то заметил, что они ускользают в сторону, если он позволяет своей руке пройти внутрь них. Поэтому он больше так не делал.
Только Жёсткий-резкий-настороженный вводил свою руку внутрь Маартина, причем Маартин ни разу не видел, чтобы он поступал так же с кем-либо из марсиан.
Жители поселка в целом оставили его в покое, хотя Сиул Ку, которая тоже часто полола грядки, иногда с ним разговаривала. Но даже она переняла манеру говорить медленнее, чем надо, и выбирать простые слова, как для малышей. Поэтому он не особенно старался ей отвечать, продолжал сосредоточенно обрабатывать пальцами землю. В тот вечер, когда в садовый купол пришел Хорхе, её там не было.
Казалось, он постарел лет на десять. Маартин поднялся, встал на колени, а его пальцы пытались спросить, что случилось, разбрасывая кусочки земли, падавшие ему на ноги.
– Что они такое? – Хорхе сел на корточки, чтобы посмотреть ему в лицо. – Что такое люди, которых ты видишь, если они не призраки?
Пальцы Маартина затанцевали, объясняя. Он покачал головой. На ощупь подыскал слова. Находить их становилось все труднее и труднее:
– Они… и есть… жемчужины.
Нет, не так.
– Как… как… – Маартин думал изо всех сил, перебирая в голове все земные вещи, которые в свое время выучил. – Проекция? Компьютерная память? Они… живут… вечно. Пока солнце… не поглотит планету.
Маартин сдался, опустил плечи, пощелкивая пальцами и проводя ими по воздуху между собой и Хорхе, чтобы выразить свое бессилие.
Хорхе внимательно наблюдал за его жестами.
– Живут вечно? – он покачал головой. – Они не могут быть живыми. Как ты сказал, они образы. Призраки. Не настоящие. Жемчужины – это камни. – Он поднял голову, чтобы встретиться глазами с Маартином.
Ему хотелось, чтобы Маартин сказал «да». Очень этого хотелось. Маартин покачал головой. Он внимательно следил за объяснением: пальцы сами шевелились и крутились в воздухе, рисуя кривые:
– Спектр…
Уже ближе.
– Энергия?
Не совсем.
– Другой спектр. Они живые.
Хорхе закрыл глаза, а когда открыл, из них исчезла всякая надежда:
– Кори и Банту здесь кое-что поскребли, когда никто их не видел, – он говорил хриплым голосом. – Ваш поселок стоит прямо на залежи.
Маартин не стал даже кивать в ответ. За ним появился Жёсткий-резкий-настороженный. Маартин вдруг сообразил, что, кажется, он постоянно находился где-то неподалеку.
– Я… – Хорхе с трудом втянул воздух. – Я собираюсь предупредить вашего мэра. Чтобы все ушли. Очистили это место. Посёлок. Я… с ними говорить бесполезно. Думают только о… возвращении домой. Как я тебе тогда рассказывал.
Они уничтожат их поселок так же, как уничтожили предыдущий. Хуже того, залежь была прямо под ними, а не в скалах над куполами. Маартин закрыл глаза, представив себе мэра, своего отца, когда огромные, жующие землю машины подползут к их садам.
– Мэр… созовет Планетарный Совет, – Маартин отчаянно искал слова, заставлял себя их выговаривать. – Они помогут.
– Нет, не помогут. – Хорхе покачал головой, глядя в сторону. – У нас оружие сильнее, и они это знают. Мы заплатим тем, кому надо дать взятку, – это просто, когда перед тобой целая залежь жемчужин. Они всем нужны, Маартин. – Теперь его голос звучал жестко. – Всем. Лучше уж попроси своих марсианских дружков защитить тебя, если хочешь остаться здесь. – Усмешка Хорхе была так же горька, как и его унылый взгляд: – Больше никто помогать не станет. Пошли, – он схватил Маартина за руку. – Мне надо вернуться, пока они не заподозрят, что я пришел сюда предупредить вас, не то я труп.
– Вы убьете… – пальцы Маартина переплелись, передавая возмущение. – Вы убьете… город.
– Хочешь сказать, поселок? Нет, если только вы, ребята, не станете оказывать сопротивление, – теперь Хорхе тащил Маартина за собой по дороге, к выходному шлюзу.
Он не имел в виду поселок. Жёсткий-резкий-настороженный двигался за ним.
Гнев. 
А потом марсианин вдруг ушел, размашистой походкой пересекая пастельные изразцы. Все на площади остановились и посмотрели ему вслед. Вода в фонтанах опустилась, превратившись в низкие, пузырящиеся холмики, а туман из труб приобрел уродливый, болотисто-зеленый оттенок. Лоб Маартина покрылся холодным потом, мальчику показалось, что он сейчас потеряет сознание, но тут Хорхе затащил его в шлюз и закрыл внутреннюю дверь.
Мэра они нашли в баре Кэнни. Маартин не сообразил, что уже так поздно: солнце садилось за красные зубцы скал за городом и за каналом. Большинство жителей поселка тоже собрались в баре. Отец опирался на стойку и казался таким же постаревшим, как и Хорхе. Маартин раньше этого не замечал. Теперь у папы появилось столько седых волос… А толпа марсиан струилась сквозь комнату, направляясь к каналу, скользя сквозь жителей поселка, сквозь стены, торопясь. Маартин раньше не видел, чтобы кто-то из марсиан торопился. Он смотрел им вслед, а гневное гудение усиливалось с каждой секундой, отчего у него болели кости.
– Что ты, черт побери, такое говоришь?
Сердитый вопль мэра заставил Маартина вновь вернуться к происходящему в комнате. Хорхе отошел в сторону, а поселенцы собрались вокруг, глядя ему в лицо – жесткие взгляды, непреклонно сжатые губы. Сквозь них продолжали проходить марсиане, все больше и больше. Маартин согнулся от боли – так силен был теперь гневный гул. Хорхе сделал шаг назад:
– Вы никак не можете помешать, – он развел руки в стороны. – Один выстрел в их сторону, и они сотрут поселок в порошок. Собирайте вещи и уходите отсюда, прямо сейчас, а мы постараемся нанести как можно меньше повреждений.
– Только попробуйте, и Планетарный Совет тотчас приговорит всех к смерти! – Мэр сделал шаг вперед, упрямо выставил подбородок. – Вы все умрете.
– Вы так думаете? – Хорхе прекратил отступать, его глаза наполнились тем же унынием, что и в садовом куполе. – Я тебе соврал. – Теперь он обращался к Маартину и только к Маартину. – Я был там. Был одним из бригады, которая обрушила скалу на поселок возле Фест-Даун. Я… знал, что они собираются сделать. И просто отказался, ушел оттуда. Но я не предупредил поселенцев. Я… Прости меня. – Глаза Хорхе были черны как ночь. – Прости меня, Маартин.
Он вновь посмотрел на мэра:
– И каждый из них получил смертный приговор. И при этом все они вернулись домой. Вернулись богачами. – Жесткий голос Хорхе загрохотал во внезапно повисшей тишине. – Когда в руках настоящие, жемчужные деньги, смертные приговоры, как бы сказать, откладываются. Пока очередной корабль не покинет планету. Ясно?
– Пол, принеси ружья. В подвале под моим кабинетом есть штук двенадцать. – Мэр перекрыл дорогу Хорхе, когда тот начал продвигаться к двери. – Взять его!
Хорхе рванулся в сорону, но полдюжины поселенцев сбили его с ног, навалившись со спины. Кто-то протолкался сквозь толпу с фиксаторами из маленькой тюремной камеры за кабинетом мэра. Хорхе связали: руки сзади, ноги вместе.
– Да вам их не остановить! – кричал Хорхе, шевеля залитыми кровью губами. – Вам не нужно умирать! Просто уходите! Потом они оплатят вам ущерб, если вы не станете обращаться в Совет.
– Пятнадцать лет. – Мэр встал над ним, сжав кулаки. – Мы культивируем эти циановые поля пятнадцать лет! И вы вот так собираетесь все это к черту взорвать?! А потом улететь домой? Нам возвращаться некуда – и мы хотим дышать! – Он пнул Хорхе в бок.
– Пошли! – Мэр повернулся, схватил реактивное ружье из рук кого-то стоявшего за ним. – Они за это заплатят! Мы рассредоточимся, спрячемся в укрытиях и покажем им, где раки зимуют, как только они подойдут на расстояние выстрела.
– Только попробуйте, и они убьют вас, всех до одного! – кричал лежавший на полу Хорхе. – От этого места вообще ничего не останется!
Никто его не слушал.
– Пошли, Маартин, – отец схватил мальчика за руку. – Не могу здесь тебя оставить. Одному богу известно, что они сделают, когда мы начнем стрелять. Не отходи ни на шаг!
Он потянул Маартина за собой, проталкиваясь через дверь с другими поселенцами, хватавшими респираторы.
Папа был напуган. Все его тело, казалось, трясло от страха.
«Стойте, стойте, стойте, не надо, не ходите туда!» Пальцы Маартина отчаянно щелкали, но отец не смотрел, не замечал этого.
– Нет! – Ему наконец удалось выдавить из себя слово. – Подождите!
– Мы не можем ждать, сынок. Иначе будет слишком поздно. – Папа не замедлил свою речь, как обычно, он и внимания на Маартина не обращал, волоча его за собой.
Никто не обратит внимания. Гневное гудение сдавливало мозг Маартина, все его органы. Площадь под ногами так сильно вибрировала, что мальчик споткнулся, и отец выпустил его руку. Он вскрикнул, пытаясь обернуться, но толпа поселенцев понесла его дальше. Остальные бежали мимо Маартина, не замечая его. Шпили раскачивались от гнева, и воздушные переходы трясло: облака серебристых искр вырывались из колонн на месте высохшего теперь фонтана, шипя и потрескивая, с отвратительным звуком.
И папа, и мэр, и Селия, и все остальные теперь намного его обогнали. Маартин резко повернул направо, побежав к каналу по лишь ему известному короткому пути. Вот куда они придут. А он сумеет попасть туда быстрее. Маартин стиснул зубы, которые, казалось, вот-вот все разом выпадут от вибрации: теперь гневное гудение служило ему опорой, он ориентировался на него.
Марсиане и марсианки выстроились в изящную закругленную линию, обратив лица к громыханию приближавшихся пожирателей земли. Машины враскачку катились на тяжелых гусеницах, поднимая вихри красной пыли, с открытыми челюстями – клыкастые рты уже готовы были втянуть красную землю и камни, просеять сквозь себя жемчужины, город. Они с грохотом прошли сквозь шпили и изысканный сад с дорожками и подстриженными кустами в окружении вьющихся растений с пурпурными и серебристыми бутонами.
Их ход не повредил ни цветам, ни дорожкам. Пока не повредил.
Пока они не начали выкапывать жемчужины.
Они были не способны увидеть марсиан. Как и папа. Как и мэр.
Гнев поднялся над головами людей молочного цвета облаками, и Маартин увидел, как облака сгущаются все сильнее – над марсианами, казалось, парило бледное покрывало тошнотворного оттенка. Они подняли руки, все разом: из жгучей энергии гнева они плели, свивали, придавали форму этому жуткому полотну. Некоторые повернулись лицом к папе и мэру. Селия маршировала рядом с отцом Маартина, а за ней, стараясь не отставать, тяжело дыша, двигалась Сиул Ку. Она несла одно из реактивных ружей. Какая-то дальняя часть сознания Маартина уловила это – и он почувствовал удивление.
Мальчик выскочил вперед, встал перед марсианами, поднял руки вверх, крича им, широко разведя пальцы, размахивая ими: «Не они. Они хорошие. Вы не понимаете. Мы не такие, как те».
Поначалу он подумал, что никто и внимания на него не обратит, но марсиане посмотрели на него. Плетение и кручение чуть замедлилось, и пальцы жестко зашевелились ему в ответ.
«Дефектные. Дефектные существа».
«Ничего плохого, никакого вреда, мы тоже здесь живем. А они – нет». И Маартин резко вытянул пальцы, указывая на рудокопов, заметив легкую рябь, прошедшую по толпе, шокированную его ужасной грубостью. Но большинство пальцев начало прищелкивать и быстро шевелиться: они что-то обсуждали, слишком быстро, чтобы он смог понять, пальцы мелькали, выписывали фигуры в воздухе.
Жёсткий-резкий-настороженный хлестким жестом опустил руки вниз, встал лицом к рудокопам. Маартин развернулся лицом к поселенцам:
– Назад! – Слова из воздуха вернулись к мальчику, недвижимые, застывшие в тишине пальцы он развел перед собой. – Назад, люди сейчас уничтожат рудокопов!
Поначалу он решил, что никто не воспримет его всерьез, хотя заметил, как широко отец открыл глаза от изумления. А потом поселенцы остановились, перешептываясь, и шепот был пронизан страхом – все подняли руки вверх, неуклюже указывая пальцем вперед.
Маартин обернулся.
Все, как один, марсиане потянули за сотканное ими в воздухе полотно из гневного гудения и…
…бросили его.
Совсем легонько.
Оно поднялось над приближавшимися машинами, над рудокопами, целеустремленно двигавшимися по обеим сторонам, с энергооружием в руках. И опустилось на них – мягко, осторожно.
Рудокопы закричали, от боли выгибая спины. Конвульсии срывали с их лиц респираторы, спазмы пронизывали руки и ноги, и они бились на земле, словно рыбы, которых Маартин видел в кадрах фильмов с Земли, когда тех вынимали из потока и бросали на берег реки, умирать. Тошнотворный занавес рассеялся, оставив за собой дергающиеся тела и машины, потихоньку двигавшиеся вперед. Один из больших пожирателей земли переехал через тело одного из рудокопов, измельчив его в пыль.
– Ох, черт! – жесткий голос мэра перекрыл даже шум машин. – Что, к дьяволу, произошло?
– Остановите машины! – отец Маартина побежал вперед, схватился за поручень и прыгнул на сиденье первого пожирателя. Секунду-другую он нашаривал управление, и машина остановилась, гусеницы прекратили вращаться. Отец успел выпрыгнуть из кабины прежде, чем шедшая сзади машина врезалась в остановившуюся, отшвырнув ее в сторону.
Туда прыгнул уже мэр, и теперь все бежали: кто к машинам, кто к упавшим рудокопам или же назад в поселок. Через несколько минут все механизмы были остановлены. Никто из рудокопов не двигался. Поселенцы стояли вокруг, качая головами, побледнев, с испугом в глазах.
– Боже мой, ураган…
– Песчаные вихри…
– Эти мерзкие, мелкие смерчи…
– Как маленькие торнадо, как будто бы они… нападали…
Все жители поселка теперь смотрели на Маартина.
Марсиане расходились, направляясь назад на площадь или поднимаясь вверх по воздушным переходам. Некоторые прогуливались в саду, а один играл сразу на трех крученых пурпурных трубах, откуда в воздух поднимался лавандовый туман с серебристыми прожилками.
– Сынок, что ты сделал? – приглушенным голосом спросил отец.
Они собрались полукругом, встав между ним и поселком. Боясь его. Оглядываясь вокруг. Думая, что налетят другие песчаные вихри? Маартин посмотрел на них, слова из воздуха по-прежнему играли с ним в прятки, а его пальцы сами выводили объяснение, крутясь и быстро шевелясь.
– Он видит марсиан. Они здесь живут. Прямо на том же месте, где и ваш поселок, – подоспел запыхавшийся Хорхе, с ярко-красными полосами на запястьях от слишком туго затянутых фиксаторов. – Я могу их видеть, совсем чуть-чуть, когда держу в руках жемчужину. Думаю, это они… они убили бригаду. – Он сглотнул. – Я… Маартин, ты попросил, чтобы они не убивали нас вместе с ними?
Мальчик согласно пошевелил пальцами. Слова из воздуха больше ему не давались.
– Думаю, он хочет сказать «да». – Хорхе держался чуть позади, с толпой, не подходил к нему слишком близко. – Я… Я кое-что видел.
Теперь все хотели узнать про марсиан. Какое-то время они задавали вопросы Маартину, но сдались, когда он попытался объясняться лишь пальцами, и вместо этого стали говорить с Хорхе. Хорхе все понял не так, но Маартин даже не стал пытаться исправлять его рассказ. Отец положил руку на плечо мальчика и увел его обратно в их комнаты. Он тоже задавал вопросы, но Маартин держал пальцы сплетенными, и через какое-то время папа перестал его расспрашивать.
О случившемся сообщили в Планетарный Совет, откуда приехали несколько человек. Они слушали, качали головами над все активней поддерживаемой версией о скрытых марсианах и энергооружии с дальним радиусом поражения. Довольно долго все боялись, внимательно глядя на холмы вдалеке – хотя сами при этом проходили сквозь музыкантов, игравших на площади или сквозь нижние изгибы узких воздушных переходов.
Маартина они тоже боялись: но так было даже лучше, чем прежде, ведь теперь его больше не приводили домой, когда площадь и стены смешивались друг с другом и он во что-нибудь врезался.
Прошло время, и поселенцы перестали выискивать марсиан, которых не могли увидеть, и перестали бояться Маартина. Брошенные машины увезли, и жители ворчали в баре Кэнни, что это поселок должен был заявить свои права на спасенное имущество, а не Совет. А они вернулись к посадкам новых циановых полей, и отец опять начал рассказывать о том, как чувствует запах кислорода.
В основном Маартин пропалывал грядки в садовом куполе, потому что ему нравился запах и прикосновение земли, да и Сиул Ку решила, что он остался все тем же старым добрым Маартином, и ему это нравилось. А если одолевала усталость, он гулял по площади с Нежной-милой-радостной или Строгим-задумчивым. Жёсткий-резкий-настороженный больше не следовал за ним по пятам; Маартин ни разу не видел его после нападения на рудокопов.
Однажды в сад пришел Хорхе. Он работал с отцом, делая новые посадки, и снял комнату, в нескольких дверях от бара Кэнни. Хорхе присел на корточки рядом с Маартином:
– Я уезжаю. Стал акционером нового посёлка, в одном дне пути к югу от Столицы. – Его темные глаза встретились взглядом с Маартином. – Не могу больше быть рудокопом.
Он порылся в кармане, вынул свою жемчужину:
– Мне надо ее вернуть. Куда ее положить?
Маартин потянулся к жемчужине и взял ее с ладони Хорхе прежде, чем тот успел ее отдернуть. Нежная-милая-радостная как раз шла по площади, и он позвал ее движением пальцев, предложил ей жемчужину. Она коснулась ее, позволив исчезнуть, вернуться на свое место, и улыбнулась, когда они оба почувствовали легкое биение от возвращения жемчужины.
– Что ты такое сейчас сделал? – Хорхе уставился на свою пустую ладонь. Он поднял голову. – Надеюсь, тебе хорошо, – тепло произнес он. – Надеюсь, они с тобой друзья.
Жалость, подумал Маартин. Нужна ли ему жалость? Он задумался об этом. Все, о чем стоило жалеть, ушло, решил он. Его пальцы замелькали, быстро зашевелились, когда он принялся говорить Хорхе о том, как все время, даже сейчас, каждое его действие, каждая вибрация каждой молекулы его тела становится частью… жемчужины. А когда это завершится, он вечно будет гулять по площади, делить с ними музыку из тумана, бродить по их городам и тонким воздушным переходам.
Нет. Жалости здесь нет места.
– Мы. Будем. Защищать. – Маартину удалось подобрать эти три слова.
И он увидел, как в глаза Хорхе вновь пробирается страх.
– Все рудокопы узнали про эту историю. – Он произносил слова из дыхания, резко выдувая воздух сквозь губы. – Но на истории не обращают внимания. Когда речь идет о деньгах.
Маартин пожал плечами. Жёсткий-резкий-настороженный узнал все, что ему требовалось знать. О дефектных существах.
Хорхе направился к шлюзу, забрав с собой свои страхи.
Теперь это было неважно. Для Маартина переход завершился.
Он встал, потянулся, прошел сквозь купол и пересек площадь, наслаждаясь текущим из фонтана туманом. Маартин шел к изящному воздушному переходу, откуда Нежная-милая-радостная поприветствовала его движением пальцев.
Теперь он тоже стал совершенным.
За собой он услышал, очень слабо, грубые звуки слов из дыхания.

Майк Резник

Майк Резник на сегодняшний день определённо из когорты самых плодовитых и популярных американских авторов-фантастов. К числу наиболее известных его произведений относятся такие циклы романов, как «Кириньяга» («Krinyaga», «Сантьяго», («Santiago», «The Return of Santiago» и др.), «Чёрная леди» («The Dark Lady»), «По следу единорога» («Stalking the Unicorn, Stalking the Vampire»), «По праву рождения» («Birthright: The Book of Man»), «Галактическая комедия Майка Резника» («Paradise, Purgatory, Inferno»), «Слон Килиманджаро» («Ivory»), «Пифия» («Soothsayer, Oracle, Prophet»), «Люцифер Джонс» («Lucifer Jones»), «Редкостное чудо» («A Miracle of Rare Design»), «Вдоводел» («The Widowmaker»), «Звездолёт» («Starship: Mercenary, Starship: Rebel»). К основным сборникам его короткой прозы можно отнести «Покидая планету, не забудьте потушить солнце» («Will the Last Person to Leave the Planet Please Shut Off the Sun?»), «Чужая земля» («An Alien Land»), «Умозрительное сафари» («A Safari of the Mind»), «Охота на снарка и другие рассказы» («Hunting the Snark and Other Stories») и «Иные Тедди Рузвельты» («The Other Teddy Roosevelts»). В качестве редактора-составителя он выступал сам в антологиях Funhouse: «17 SF stories about SF», «Whatdunnits», «More Whatdunnits», «Shaggy B.E.M. Stories», «New Voices in Science Fiction», «This Is My Funniest», а также вместе с Мартином Гринбергом («Alternate Presidents», «Alternate Kennedys», «Alternate Warriors», «Aladdin: Master of the Lamp», «Dinosaur Fantastic», «By Any Other Fame», «Alternate Outlaws», and «Sherlock Holmes in Orbit» и др., из которых на русский язык переведён только сборник «Шерлок Холмс на орбите») и вместе с Гарднером Дозуа, а сборник «Stars: Stories Based on the Songs of Janis Ian» – с Дженис Йен. В 1989 году ему присудили премию «Хьюго» за «Кириньягу», в 1991-м – за следующий роман в этой серии – «Манамуки», в 1995-м – «Хьюго» и «Небьюлу» вместе за «Семь видов ущелья Олдувай». Среди последних произведений несколько новых сборников: «The Incarceration of Captain Nebula and Other Lost Futures», «Win Some, Lose Some: The Complete Hugo-Nominated Short Fiction of Mike Resnick», и «Masters of the Galaxy», а также новый роман «The Doctor and the Rough Rider». Они вместе с женой Кэрол живут в Цинцинатти, штат Огайо.
В своём стремительно развивающемся повествовании он переносит нас в отдалённый уголок Марса в поисках гробницы Марсианских Владык, затерявшихся в глубине тысячелетий, и рассказывает историю ненасытной тяги к богатству и приключениям, а также намекает, что порой лучше бы и не находить то, к чему так стремился.

Майк Резник
В гробнице Владык Марса

В баре Слизняка Раццо «Пей до дна» было очень людно.
Вообще это выглядело весьма странно, потому что в округе Марспорта было около двадцати трёх похожих крысиных дыр, с такой же атмосферой «ничего не вижу, ничего не слышу», но почему-то именно заведение Раццо пользовалось особой популярностью.
Сам Раццо был весьма непримечателен. Кладбищенский Смит как-то сказал, что он похож на слизня, и с тех пор прозвище к нему и прилипло. Никто не знал, откуда он взялся. Но по его акценту и поведению было понятно, что он вряд ли с ближних к Солнцу планет. Правду говоря, это никого не волновало. Главное, чтобы не слишком разбавлял виски, приглашал танцовщиц с дюжины разных лун и планет и уж точно никогда не повторял услышанное им за стойкой.
Сама стойка была весьма длинной, сделанная из сияющего инопланетного металла, секциями опускалась или поднималась, самостоятельно подстраиваясь в зависимости от роста представителей расы, которые подкатывали к ней. На стене за барной стойкой висело голографическое панно, которое могло поведать, с какого мира к ним принесло Раццо. Но один взгляд на картинку радовал большинство алкоголиков тем, что им не довелось там побывать. Невзирая на наличие двух роботизированных барменов, Раццо почти всегда стоял за стойкой сам. По общему мнению – для того, чтобы роботы не наливали стаканы слишком полно.
В данный момент Раццо обслуживал пятнадцать марсиан, дюжину венерианцев, парочку шахтёров с Титана и ещё двоих с Ганимеда, а также группу землян. Единственный из них, кто привлекал внимание, – Скорпион, да и то скорее из-за своего компаньона.
Настоящее имя Скорпиона, которое вряд ли кто знал или использовал, было Марк Аврелий Скорпио. Высокий и подтянутый, почти двух метров ростом. Густые каштановые волосы с небольшой проседью. Щетина на подбородке и щёках и светло-голубые глаза, настолько светлые, что порой казались бесцветными.
Он был одет в неприметную коричневатого цвета куртку и явно не старался скрыть свой лучемёт, который был пристёгнут у бедра. Многие, правда, не знали, что у него за пояс заткнут ещё один небольшой лучемёт, а в голенище сапога кроется устрашающего вида нож.
Он действительно был бы не очень примечателен, если бы не существо, которое лежало на полу у его ног. С первого взгляда могло показаться, что это собака, но собак на Марсе не водилось, а уж размером со льва – тем более. У него было четыре ноздри, две где и положено им быть, а еще по одной на каждой щеке, глаза, которые будто светились даже в полной темноте, а хвост с таким острым концом, что его вполне можно было использовать как оружие. Курчавая тёмно-синяя шёрстка покрывала его тело, и когда он зевал, в пасти блестели два ряда чёрных как уголь клыков.
Все посетители бара обходили его столик и лежащее существо стороной. Миниатюрный марсианин-официант его знал и уже привык. Не обращая на существо внимания, он подал Скорпиону его выпивку и направился дальше обслуживать столики.
Скорпион зажёг сигару местного производства, затянулся и, откинувшись назад, стал наблюдать медленный танец марсианки, которая казалась ему весьма странной, но явно заводила пьющих рядом марсиан. Музыка была не столь неприятной, сколько чуждой, он даже вряд ли бы смог напеть мелодию, даже если бы слушал её целыми днями.
Скорпион потягивал жгучую выпивку, пытаясь не кривиться, и затягивался сигарой. Через некоторое время он достал что-то из кармана и бросил своему синему спутнику, то поймал его, с хрустом прожевал и проглотил.
Марсианка закончила свой танец под исключительно странные марсианские восклицания, затем девушка с Ио взошла на сцену, к полному безразличию толпы.
Марсианка направилась в гримерную, которая была позади стойки, но, проходя рядом со столиком Скорпиона, остановилась.
– Опять ты здесь, Скорпион, – сказала она.
– Мне нравится навещать свои инвестиции, – ответил он.
– Тебе понравился мой танец?
– Он был… интересен.
– Наверно, я должна ещё раз станцевать, но теперь, пожалуй, только для тебя.
– Я всегда открыт для новых ощущений, – сказал Скорпион.
«Это глупо, –  раздался голос в голове Скорпиона. – Скажи ей, пусть уходит». 
Скорпион посмотрел вниз на свое синее существо.
«Я в твою личную жизнь разве вмешиваюсь?» –  сказал он про себя.
«Чёрт побери, Скорпион! Зачем впустую тратить время? Она же марсианка, будь ты проклят Подаком! Она тебя не сможет удовлетворить, даже если сильно захочет». 
Скорпион игриво улыбнулся.
«Любовь найдёт свой путь». 
– Ты опять говоришь со своей собакой, – сказала девушка.
– Во-первых, он не собака, а во-вторых, я и слова не сказал.
– Ты лжешь. Ты всегда мне лжешь.
– Конечно, лгу, – ответил Скорпион. – Мы же в баре Слизняка Раццо, тут даже может быть противозаконно говорить правду.
Она выругалась по-марсиански и презрительно добавила:
– Землянин!
«Счастлив?» –  спросил Скорпион.
«Не то слово , – последовал ответ. – Кстати, кто-то тебя разыскивает». 
«Девица пошла за оружием?» 
Существо фыркнуло.
«Рядом с дверью. Марсианин с сумкой». 
Скорпион глянул на марсианина, который стоял в дверях на другом конце бара.
Он был уже далеко не молод, небольшого роста и горбился (что было довольно редко, учитывая меньшую гравитацию Марса). На плече висела матерчатая сумка.
«Он точно ищет меня?» 
«Конечно, я в этом уверен , – последовал ответ. – Не всем нужна речь для общения, знаешь ли. Кое-кто уже эволюционировал и многие тысячелетия обходится без речи ».
«Тогда почему же ты жил в болоте, когда мы встретились?»  – спросил Скорпион со своей характерной ехидной ухмылкой.
«А почему ты сейчас сидишь в баре, полном бандитов и ворья со всей Солнечной системы? Я жил в болоте, потому что там вынюхивал еду, а ты постоянно вынюхиваешь деньги эту еду купить. Моя раса этот шаг считает излишним ».
Скорпион уставился на своего спутника.
«Ну и зачем же ты шатаешься с таким примитивным типом?» 
«Ты – самое разрушительное существо из тех, кого я встречал , – был ответ. – Рядом с тобой всегда есть хороший шанс поживиться ».
Скорпион наблюдал, как марсианин движется к нему.
«Хорошо, ты тут у нас телепат. Чего он от меня хочет?» 
«Он проделал далёкий путь. Я дам ему самому поведать, зачем он здесь». 
«К чему эта возня. Я всё равно отправлю его восвояси». 
«Сомневаюсь », – ответило существо.
Марсианин подошёл к их столику и уставился на Скорпиона.
– Вы и есть Скорпион? – нерешительно спросил он.
Скорпион кивнул, но потом вспомнил, – многие марсиане не знают, что кивок означает положительный ответ.
– Да, так меня иногда называют.
– Можно я… эм… присяду? – спросил марсианин, показывая на пустой стул рядом со Скорпионом.
– Непременно.
Только марсианин хотел шагнуть ко второму стулу, как понял, что ему придётся очень близко пройти мимо синего чудовища у ног Скорпиона. Он в страхе уставился на него и встал как вкопанный.
– Не дрейфь, – сказал Скорпион, когда понял, что марсианин так может простоять всю ночь. – Его зовут Мерлин, это мой любимец.
«Твой любимец?» 
«Зачем же говорить, кто ты на самом деле? Нам выгодно оставлять всех в неведении и считать тебя бессловесным животным». 
«Ногу, что ли, тебе откусить?» 
– Я никогда не видел ничего подобного, – неуверенно сказал марсианин.
– Не ты один, – ответил Скорпион. Марсианин аккуратно обошёл существо и наконец-то присел. – Чем могу быть полезен?
– Судя по слухам, вы как нельзя лучше подходите в качестве ассистента для одной моей работы, – сказал марсианин.
«Вот интересно, кого он хочет убить», –  заметил Мерлин.
«Ты мог бы мне это сказать прямо сейчас». 
«Я? Я всего лишь бессловесное животное». 
– Что же за поручение у вас на уме? – спросил Скорпион.
– Наверное, для начала я должен представиться.
Скорпион пожал плечами.
– Да, пожалуйста, если так вам будет легче.
– Меня зовут Квочарашк, и я уже более века преподаю древнюю историю в качестве профессора в Бараторском университете, который скорее всего известен вам под названием Ново-Брюссельский.
– Хорошо, то есть вы преподаёте историю и вы уже не мальчик, – сказал Скорпион. – Какое отношение это имеет ко мне?
Квочарашк наклонился вперёд и тихо сказал:
– Я могу уверенно предположить, что нашёл гробницу древних Марсианских Владык.
Скорпион презрительно фыркнул.
– Ну, конечно… нашли.
– Но это правда.
– Там, откуда я родом, ищут копи царя Соломона. На Венере – храм Забытого Ангела. На Меркурии – Замок Тёмной стороны. А на Марсе это гробницы древних Марсианских Владык.
– На мою жизнь уже два раза покушались, – сказал Квочарашк. – Мне нужна защита. Более того, я всего лишь учёный. Мне не совладать с дикой природой. Мне нужен человек, который знает все опасности впадины западного мёртвого моря и кто сможет мне помочь избежать наихудших из них.
– Могу пожелать вам удачи, – сказал Скорпион.
– Вы не поможете мне?
– Нет, спасибо.
– Вы ж даже ещё не услышали моего предложения.
– Я бывал на дне этой впадины. Её называют Балтиаль, и тот, кто вам сказал, что там опасно, сильно приукрашивает ситуацию, – сказал Скорпион. – Мне и здесь неплохо сидится.
– Можно я хотя бы назову размер вознаграждения? – сказал Квочарашк.
– Купи мне ещё стакан виски и говори хоть до посинения.
– Какое вы предпочитаете? – спросил марсианин, вставая из-за столика.
Скорпион поднял свой стакан и, глядя на свет через него, сказал:
– Эта бурда мне надоела. Лучше стакан того голубоватого увеселительного, что готовят в Луна-сити.
Марсианин отправился к стойке и вернулся с напитком в руках, который он аккуратно поставил перед Скорпионом, и присел.
– Оно дымится, – заметил он.
– Выдержанное, самое оно, – ответил Скорпион и залпом выпил стакан.
– Вы не единственный, к кому я могу обратиться, Скорпион, – сказал марсианин. – Но из всего того, что мне удалось выяснить, и, поверьте мне, я очень  тщательно изучил ситуацию, вы наилучший кандидат для моего дела.
Скорпион терпеливо на него смотрел и не проявлял особого интереса. Наконец марсианин глубоко вздохнул, наклонился вперёд и сказал очень тихо, чтобы никто посторонний не услышал:
– Четыреста тысяч джоби и поиск не более пятидесяти дней.
«Так, –  мысленно сказал Скорпион, – думай быстро. Сколько это в привычных деньгах?» 
«Четверть миллиона кредитов»,  – ответил Мерлин.
«Ты можешь залезть к нему в мысли. Правду ли он говорит и при нём ли деньги?» 
«Да и да». 
Скорпион уставился на марсианина.
– Как, ещё раз, вас зовут, простите?
– Квочарашк, – последовал ответ.
– Очаровашка, – сказал Скорпион.
– Квочарашк, – повторил марсианин.
– Ладно, будь по-твоему, – сказал Скорпион. – Очаровашка, по рукам. Половина сейчас, половина после выполнения, и мы в вашем распоряжении следующие пятьдесят дней.
Квочарашк достал скрутку крупных купюр. Новоявленный защитник взял их и положил себе в карман.
«А ты не хочешь их пересчитать?» 
«Такими деньгами лучше не сверкать в баре Раццо, потом их пересчитаем. Если тут не хватает, никуда не двинемся, пока он не выложит всю сумму». 
– Вы сказали… «мы»? – спросил марсианин с любопытством.
– Мы с Мерлином, я же сказал, он мой любимец.
Квочарашк посмотрел на существо.
«Ты не поверишь, про что он сейчас думает». 
– Уж поверьте, – сказал Скорпион, – если с нами что-нибудь приключится, его присутствие будет не лишним.
– Поверю на слово, – сказал марсианин. Он снял сумку с плеча и положил её на стол. – Мы в безопасности? Могу ли я продемонстрировать?
– Если я не сумею защитить тебя в баре, то, чёрт возьми, как же я тебя защищу, когда мы будем вдали от здешнего подобия цивилизации? – поинтересовался Скорпион.
Квочарашк вытащил из сумки очень старую карту и развернул её на столе.
– Да, – сказал Скорпион, – это Балтиаль.
– Видите здесь отметочку? – спросил марсианин, тыча в карту своим трёхсуставчатым пальцем.
– Похоже на соринку.
– Она трёх миль диаметром.
– Хорошо, – сказал Скорпион без всякого удивления. – Соринка на дне моря диаметром три мили.
– Я не могу вам дать точного перевода названия, – сказал Квочарашк. – Самое, пожалуй, близкое – Кратер Грёз.
Скорпион нахмурился.
– Да, слыхал о таком, но давно.
– Есть предположение, что он образовался от удара метеорита, – сказал Квочарашк. – Другие говорят, что он остался от древней войны, когда у нас было страшное по силе оружие, теперь совершенно утраченное. Но есть и те, кто считает, что он образовался вследствие обрушения подземного города.
– А вы сами как думаете? – спросил Скорпион, который уже не смотрел на карту, а пристально разглядывал марсианина.
– Я бы сказал, что тут виной гнев Божий.
– Почему вы так думаете?
– Моя раса была не первой из заселивших этот мир, – ответил Квочарашк. – Задолго до нас планету населяли гиганты. Даже такой высокий человек вроде вас доставал бы самому меньшему из них лишь до пояса. Гигантов было не остановить, и после своих многочисленных побед они уверовали в собственное величие. И вот, когда они возомнили себя богами, они разгневали истинного Бога, и он одним махом уничтожил их царство.
– Вы это где услышали – на занятии по истории или в церкви? – ехидно спросил Скорпион.
– Вы мне, конечно, не верите, – сказал марсианин.
– За четыреста тысяч джоби я буду вам верить ровно пятьдесят дней и ночей, которые начались, – он посмотрел на свои часы, – четыре минуты назад.
– Понимаю, в это сложно поверить, – сказал Квочарашк, – вплоть до прошлой недели и мне эта версия казалась маловероятной.
«Если он сейчас скажет, что у него было видение или что к нему пришло прозрение во сне, я бросаю это дело вне зависимости от вознаграждения». 
«Да ты послушай его немного», –  ответил Мерлин.
– На Марсе у нас много религий, – начал рассказывать Квочарашк. – Образование этих религий зачастую совпадает с грандиозными катаклизмами, иногда религии берут свои истоки от работ великих философов. Но есть одна религия – произносится Блаксорак; даже близкого перевода на терранском не найти, которая является самой продолжительной из всех. Её храмы и памятники были разрушены и стёрты с лица земли, только Книга Блаксорака до сих пор существует. Я изучил большое количество самых редких и позабытых древних текстов, где нашёл доказательства, которые убедили меня: мы обретём все ответы в Кратере Грёз.
Скорпион нахмурился.
– Какие ответы?
– Изученные мной тексты наводят на мысль, что гробница Марсианских Владык на самом деле существует и находится в кратере или даже под ним. И что внутри золотых гробниц я обнаружу захоронённую вместе с Владыками последнюю уцелевшую Книгу Блаксорака. И даже если существование этой книги миф и всего лишь пустышка, даже если мы найдём пустые гробницы, всё рано это будет находка тысячелетия.
– Ты сказал – золотые гробницы? – спросил Скорпион.
– Инкрустированные изумрудами, – ответил Квочарашк.
«Он правду говорит?» 
«По крайней мере, свято в это верит», –  ответил Мерлин.
«А он действительно учёный и разбирается во всём этом?» 
«Да». 
– Ты где тут поселился? – вслух спросил Скорпион.
– В гостинице через дорогу.
– «Упавший Факел»?
– Да.
– Я вам советую отправиться к себе прямо сейчас и хорошенько вздремнуть. Думаю, нам стоит выступить в дорогу завтра в полдень.
– Но я вам ещё много чего ещё не показал, – заявил марсианин.
– Завтра покажете, по пути, – ответил Скорпион. – Я уже прямо предвкушаю наши с вами приключения.
– Но я даже не рассказал вам о…
– Вы так живо рассказываете о прошлом, что я жду не дождусь там побывать, – сказал Скорпион, вставая из-за стола. – Давай, Мерлин, к ноге.
– А где мы встретимся? – спросил марсианин.
– Я вас заберу из главного фойе на рассвете, – сказал Скорпион. Сделав пару шагов, он остановился у выхода и добавил: – Заплати за мою выпивку при уходе, Очаровашка.

Скорпион посчитал деньги, всё было в порядке. Утром он забрал Квочарашка и подвёз его к космодрому.
– У меня координаты прямо здесь, в сумке, – сказал марсианин.
– Пока не доставай, – сказал Скорпион, выходя из трёхколёсной бронированной машины – напоминание о недавно прошедшей войне.
– Но вы же не могли за то краткое время, когда я вам показывал карту, запомнить координаты?! Это просто невозможно! – заявил Квочарашк.
– Верно.
– Как тогда…
– Ты говорил, что на твою жизнь уже дважды покушались, – сказал Скорпион, затягиваясь сигарой. – Таким образом хотел произвести на меня впечатление или же говорил правду?
– Я никогда не лгу, – заявил марсианин с достоинством.
– Тогда не ты один думаешь, что знаешь, как найти Древние Гробницы Владык, – продолжил Скорпион. – Не надо быть учёным, чтобы понять место назначения отбывающего глайдера, когда он стартует с космодрома. Мы приземлимся в нескольких сотнях миль вдали от кратера и потратим день на то, чтобы удостовериться, нет ли за нами хвоста. У нас будет достаточно времени изучить карту.
Квочарашк широко раскрыл свои чёрные глаза.
– Да, я что-то об этом не подумал.
– Тебе и не надо об этом думать, – сказал Скорпион. – Для этого ты платишь мне.
– Я не ошибся, выбрав вас.
– Будем на это надеяться, – сказал Скорпион. – Мы отправимся в путь, как только сюда доберётся Мерлин.
– А куда он пропал?
– Он терпеть не может ездить по земле. Он сейчас будет, в любой момент.
– Какая из машин наша? – спросил Квочарашк.
– Вот эта, – ответил Скорпион, показав на самый старый обшарпанный глайдер.
Квочарашк приуныл.
– Такое чувство, что только грязь и ржавчина не дают ему развалиться.
– Если ты нам подгонишь новый – я не возражаю.
Мерлин не заставил себя долго ждать и подбежал лёгкой рысцой.
«Ты будешь приятно удивлён, танцовщице-марсианке не пришлось безутешно засыпать в одиночку». 
«Ну, давай, разбей мне сердце , – мысленно откликнулся Скорпион. – Залезай в челнок и запомни – ты мой любимец. Не мешай мне управлять». 
– Откуда ему знать, что ты прибудешь именно сюда? – спросил Квочарашк.
– Это единственное место в Марспорте, куда я езжу, – ответил Скорпион.
«Пфф!» 
«Да он и так поверит,  – с уверенностью подумал Скорпион. – К чему мне его обманывать». 
«Вот узнает он тебя поближе – тогда и посмотрим». 
«Зачем мне обманывать того, который мне платит четыреста тысяч за то, чтобы постоять рядом, когда он тратит впустую время в поисках неведомой книги, которой могло вообще не существовать. Легче только отнять у ребёнка печенье». 
«Я не ем печенье». 
– Прошу на борт, – сказал Скорпион Квочарашку.
Марсианин спустился по ступенькам в люк, и вскоре он уже пристёгивался в похожем на кокон кресле. Скорпион сделал то же самое, не глядя в сторону Мерлина, который зашёл последним, и, как всегда, не стал пристёгиваться. Мерлину вообще не нравилось быть скованным ничем. Вскоре они оторвались от поверхности космодрома и полным ходом летели в сторону Кратера, который был от них на расстоянии семисот миль.
– Может, мы направимся на запад, дабы убедиться, что за нами никто не следует? – спросил марсианин.
Скорпион помотал головой.
– Вы прилетели за триста миль на восток из Нью-Брюсселя. Зачем же вам возвращаться обратно? Надеюсь, наш воображаемый оппонент действительно глуп, но давайте предположим, что это не так.
– Я положусь на ваш опыт.
– Хорошо, – сказал Скорпион. – Я пока поставлю это корыто на автопилот, на высоте девяти тысяч футов, а вы мне ещё раз покажете карту.
Квочарашк достал карту из сумки и развернул.
– Вот он, Кратер Грёз, – сказал он, показывая на участок карты. – Там нет ни городов, ни форпостов, ничего.
– Похоже, там есть город, в пяти милях к северу от кратера, – заметил Скорпион.
– Это заброшенные руины, – ответил марсианин.
– Будем на это надеяться. Нет ли там источников воды под землёй?
– Где, в кратере?
– В кратере, городе, да вообще где-нибудь поблизости.
– Сомневаюсь.
– Поэтому, если кто-то и ждёт нас в городе, они, наверно, уже поняли, что ты направляешься в Кратер Грёз, – сказал Скорпион. – Может, и лучше, чтобы ожидать неведомо кого.
– Он точно заброшен, – убеждённо сказал Квочарашк.
– Если ты не прав, мы скоро это выясним, – хмуро сказал Скорпион. – Хорошо, этот кратер сколько в диаметре – мили три?
– Тринадцать борстов, – ответил марсианин.
«Мерлин?» 
«Примерно две и три четверти мили». 
– Выглядит совершенно плоским, как гладильная доска. Даже если гробница и существует, она-то уж точно не тринадцать борстов в окружности. Так где ты собираешься начинать копать?
– Я ещё не могу вам сказать.
– Если ты мне не доверяешь, можно вообще всё отменить, – сказал Скорпион.
Марсианин помотал головой.
– Ты неправильно понял, я не могу сказать потому, что сам ещё не знаю.
– Ну и когда же ты узнаешь?
– В древних документах указываются некоторые привязки к местности.
– Очаровашка, я не хочу портить картину, но вынужден напомнить, что за двадцать или даже тридцать тысячелетий ландшафт мог поменяться, – сказал Скорпион.
– Нет, только не этот, – сказал Квочарашк с уверенностью.
«Он знает, о чём говорит?» –  спросил Скорпион Мерлина.
«Скорее всего». 
«Что значит – скорее всего? Либо он знает, либо нет». 
«Скорее всего эти приметы на местности до сих пор существуют». 
«Лучше бы ты был прав, чёрт побери. Меня совершенно не радует перспектива перекапывать кратер семь недель подряд». 
– Расскажи-ка мне ещё об этом заброшенном городе, – сказал Скорпион.
– Древнее название этого города было Мелафона. Но с тех пор город поменял уже пять имён. Он застал все марсианские цивилизации, кроме нынешней.
– Это хорошо.
– Хорошо? – спросил Квочарашк.
Скорпион кивнул.
– Это значит, что там есть вода, если, конечно, только из-за отсутствия воды там никто больше и не живёт. А если там есть вода и всё вокруг заброшено, можем устроить там базу.
– Но он же почти в двадцати борстах от того места, где, как я предполагаю, должна быть гробница!
Скорпион посмотрел на марсианина и вздохнул.
– На вас дважды покушались. Если вы не связывались с марсианками, за которых мстят ревнивые мужья, остаётся предположить, что нападения объяснялись желанием помешать вам отыскать эти гробницы или же тем, что нападавшим была известна та же информация, что и вам, и они хотели попасть туда первыми. В любом случае, неужели вы считаете, будет лучше разбить лагерь без какой бы то ни было защиты на голой поверхности Кратера Грёз?
– Ясно, – сказал Квочарашк. – Конечно, мы должны поступить по вашему совету.
– Возможно, нам придётся идти пешком до места каждый день, – сказал Скорпион. – Трюм глайдера слишком мал и не вместит никакое наземное транспортное средство, но так как город был прежде обитаем, скорее всего нам удастся там отыскать какую-нибудь повозку и сделать упряжь. Мерлин любит помогать, уверен – он будет не прочь нас подвозить.
«Думаю, пора тебя уже прикончить. Я откладывал этот момент слишком долго». 
«Прекрасно. Ты с Очаровашкой можешь укладываться на ночлег хоть в центре Кратера. Я буду каждое утро приходить из города навестить ваши останки». 
– Как скажете, – откликнулся Квочарашк.
Когда они достигли начала впадины Балтиаль, отмечавшего половину пути, Скорпион решил посадить глайдер возле развалин брошенной деревни.
– Почему мы тут сели? – спросил марсианин. – Нам лететь ещё несколько сот миль.
– Помните, я планировал провести тут день, на случай, если за нами следят. Походим немного, разомнём ноги, пообедаем.
«Это может оказаться не так-то просто» , – предупредил Мерлин.
«Почему же?» 
«В деревне поселилась стая хищников». 
«Крупных?» 
«Трудно сказать. Но точно очень голодных» .
Скорпион вылез из глайдера и помог спуститься Квочарашку. Мерлин выпрыгнул без посторонней помощи.
«Достаточно ли они разумны, чтобы прочесть их мысли?» 
«Они не разумны, Скорпион. Воспринимается только голод. Уже несколько дней прошло со времени последней охоты». 
«Сколько их?» 
«Пять. Может, шесть». 
«Ты точно не знаешь?» 
«Один, возможно, уже слишком ослабел от голода и не передаёт ничего». 
Скорпион обогнул глайдер, подошёл к грузовому отсеку, открыл его и достал оттуда звуковой бластер. Проверил, полностью ли он заряжен, и отнёс марсианину.
– Знаете, как им пользоваться?
– Нет, – ответил Квочарашк.
– А на развлекательном видео когда-нибудь видели, как стреляют из него?
– Да.
– Совершенно таким же образом. Вот спусковой механизм. Просто нацельтесь и жмите эту кнопку.
– Чего вы ожидаете?
– Тут могут быть звери, – ответил Скорпион. – И постарайтесь не задеть Мерлина.
– К чему бы мне стрелять в Мерлина? – удивился Квочарашк.
– Он будет нашей первой линией обороны. Если на нас нападут, он кинется на них раньше, чем вы успеете прицелиться.
«Скоро. Они уже знают, что мы здесь». 
– Пойду ещё за одним стволом в грузовой отсек. Будьте начеку.
Квочарашк был озадачен.
– Тут никакой чеки нет…
«Проклятье! Они огромные». 
Ещё не успевший открыть отсек Скорпион оглянулся и увидел пятерых медведеподобных шестилапых зверей серого цвета, с торчащими из пасти клыками и длинными, устрашающего вида когтями на лапах. Выбежав из-за руин, они шли широким веером, словно отрезая пути к отступлению.
Квочарашк затрясся, как лист, поэтому Скорпион подошёл и забрал у него звуковой бластер, который марсианин с удовольствием отдал.
«Кто у них предводитель?»  – спросил он Мерлина.
«Второй слева». 
«Это самый мелкий из них». 
«Самка, а марсианские даксболлы живут матриархальными кланами». 
Скорпион нацелил бластер на самку и нажал на спуск. Она вскрикнула от боли и неожиданности, когда плотная звуковая волна сбила её с ног и отбросила назад. Остальные даксболлы принялись нервно озираться, пытаясь найти врага, отбросившего их предводительницу, и никак не связывая это со Скорпионом и его оружием.
«Не стоит давать им времени собраться для новой атаки. Пожелай мне удачи». 
Послав эту мысль, Мерлин кинулся на ещё не оправившуюся самку и вцепился в неё всеми зубами и когтями. Она пыталась отбиваться, но было ясно, что венерианец берёт верх. Наконец, издав дикий вопль, она повернулась и побежала назад к развалинам. Четверо самцов немного помедлили. Тогда Мерлин кинулся на самого крупного. Тот тут же последовал за предводительницей, и вот уже все они скакали под укрытие стен, стараясь держаться от Мерлина подальше. Венерианец лениво скакал некоторое время за ними, чтобы у них не появилось побуждения передумать, а потом вернулся к глайдеру.
– Теперь уж, наверно, не удивляетесь, зачем мы его взяли? – с улыбкой спросил Скорпион.
– Он великолепен, – сказал Квочарашк. – Не думаю, что найдётся ещё какое животное, способное распугать сразу пять даксболл.
«Я верно расслышал? Он только что назвал меня животным?» 
«За свои деньги он может называть тебя и похуже. Послеживай, не вернутся ли эти зверюги. За ближайшие пару часов они вряд ли станут менее голодны». 
– Надо остерегаться повторного визита оголодавших зверей, – сказал Скорпион Квочарашку. – А пока расскажи мне немного ещё о том, что ты планируешь найти.
– Как я и говорил – гробницу Марсианских Владык, а внутри неё надеюсь обнаружить Книгу Блаксорака.
– За тысячелетия на Марсе сменилось множество владык, – сказал Скорпион. – Почему этих отыскать особенно трудно? Марс не такая уж большая планета, и мест, где можно запрятать гробницу на тридцать-сорок тысяч лет, не бесконечное количество.
– Они не просто спрятаны, – отвечал Квочарашк. – Они охраняются , если мои изыскания и легенды верны.
– Охраняются? Кем же или чем?
– Это гробницы династии крэнгов, – поведал марсианин. – Крэнги были особой расой. Есть мнение, что они были даже с другой планеты, что прилетела всего небольшая группа и покорила весь Марс менее чем за год. Они не строили городов и иных сооружений, и это говорит за то, что они являлись… гостями.
– Насколько могу судить, вы тут все были довольно воинственны, пока войнами едва не разрушили всю вашу планету. Что же за особая раса оказалась способна победить вас меньше чем за год?
– Не знаю, – вынужден был признаться Квочарашк. – Пишут, что они были гигантского роста, но это указание относительно. По сравнению с чем? Полагаю, раз они обладали технологией, позволившей явиться сюда из другого мира, очевидно, и оружие у них было более мощное, чем у нас тогда, а разнообразные слухи и намёки приписывают Книге Блаксорака свойство придавать им силы и возможности совершенно сверхъестественного характера.
– Но ты же с уверенностью не можешь сказать, что они прибыли к нам из другого мира, – продолжил Скорпион.
– Да, к тому же я не знаю, отчего они все погибли, или исчезли, или покинули наш мир за короткий промежуток времени. На эти и на другие вопросы я надеюсь ответить, когда мы обнаружим гробницу.
– Если  мы её обнаружим.
– Если мы её обнаружим, – поправился Квочарашк. – Я в этом почти не сомневаюсь. Поскольку большую часть своей взрослой жизни изучаю крэнгов.
– А можно уточнить? – сказал Скорпион.
– Конечно.
– Почему? – сказал он. – Если они вообще существовали, то жили десятки тысяч лет назад. Захватив планету, они почти сразу же исчезли. Насколько я могу судить, они почти ничего не оставили, ни артефактов, ни памятников, ничего, кроме мифов и легенд. Так зачем же тратить свою жизнь на их изучение?
– Ну не всем же бегать и стрелять, как тебе и твоему другу.
– Моему другу? – ответил Скорпион.
– Мерлину. Мне стало уже очевидно, что между вами должна быть какая-то телепатическая связь.
«Ну что ж, молодец, Квочарашк!»  – подумал венерианец.
– Как бы то ни было, прежде чем податься к вам, Скорпион, я попытался узнать как можно больше о вас. Вы были на всех внутренних, а также на Тритоне, Титане, Ганимеде, Ио и Европе. Вас томит жажда узнать, что же кроется на следующей планете. Должен признаться, и я тоже не чужд страсти познания новых миров. Но мои миры несколько иного свойства, чем ваши.
– Когда ты так говоришь об этом, становится понятно, – сказал Скорпион.
Квочарашк повернулся к Мерлину.
– А вы простите, что думал о вас всего лишь как о животном.
Мерлин уставился на него, застыв на месте.
«Ну же, он извиняется, –  подумал Скорпион. – Лизни ему руку, что ли». 
«Это отвратительно, я лучше откушу у него шесть или семь пальцев. У марсиан всё равно их слишком много». 
– Он ценит твою доброту и принимает твои извинения, – сказал Скорпион вслух.
– Хорошо, я бы не хотел, чтобы он на меня злился.
«А на чего тут злиться, я даже за половину денег, которые он нам платит, готов схлестнуться с пятью даксболлами в день». 
«Я не думал, что ты так ценишь деньги, –  сардонически заметил Скорпион. – А как же разговоры о более развитой расе и всё такое? »
«Так и есть, нам нужны деньги, чтобы взаимодействовать с менее развитыми расами, как, например, земляне». 
– Крэнги оставили какие-либо записи после себя? – спросил Скорпион.
– Они сами? Нет. Но расы, которые они захватывали, вели летописи. Однако остаётся вопрос. Насколько мы можем доверять их записям?
– Отчего же нет, если они оставлены современниками крэнгов?
Марсианин блеснул зубами, что было странно, потому что Скорпион никогда не видел улыбающегося марсианина.
– Вот скажи мне, Скорпион, ты христианин?
– Скорее нет, чем да, – пожав плечами, ответил Скорпион.
– Произносил ли те слова Иисус, которые ему приписывают? К тому же все его слова к нам дошли через его учеников – как могли исказиться эти слова, подумай?
Ещё раз пожав плечами, Скорпион ответил:
– Да кто, чёрт возьми, знает?
Ещё раз улыбнувшись, Квочарашк сказал:
– Теперь ты понимаешь нашу проблему с крэнгами. Правда ли это или миф, и откуда исходит информация – от первоисточника или уже пересказана не раз?
– Ну ладно, хорошо, я понял, – ответил Скорпион. – Тема закрыта.
– До того момента, как мы войдём в гробницу.
– Давай сначала её найдём, а потом уже будем беспокоиться, как в неё зайти.
Они ждали у глайдера до рассвета, решив не отходить далеко от него, пока рядом бродят даксболлы. Как только Скорпион объявил, что готов к отлёту, совсем скоро они уже летели в сторону кратера.
– Ты очень внимательный к деталям человек, – сказал Квочарашк, пока Скорпион смотрел по сторонам в поисках летательных аппаратов поблизости.
– Знаешь ли, на кладбище полно людей, которые проворонили важные детали, – ответил землянин.
«Мерлин, посмотри внимательно на карту, чтобы убедиться, есть в том городе, куда мы летим, место, где можно приземлиться». 
«Это не простой глайдер, –  сказал Мерлин. – Ему без разницы, куда садиться». 
«Да знаю, я к тому, что если есть место для посадки, то неподалёку может быть ангар. Ты что думаешь, мы оставим глайдер всем напоказ?» 
«Я посмотрю. Правда, сомневаюсь, что у них были глайдеры вообще». 
Прошло некоторое время, и последовал ответ.
«Нет, удача нам не благоволит». 
«Ну ладно, посмотреть всё равно стоило». 
– А у этого города, куда мы летим, есть название? – спросил Скорпион марсианина.
– Да, у него было несколько названий, – сказал Квочарашк. – Во времена крэнгов его называли Мелафона. Потом, во времена правления шестой династии Плейстаров, город назывался Бечитил. И наконец, последнее имя, до того как его забросили, было Растипотал. – Он вздохнул. – А теперь этот город вообще безымянный. Даже на картах обозначается как заброшенный город.
– Судя по территории, которую он покрывает, в этом городе проживало не менее полумиллиона человек, – сказал Скорпион.
– Да, действительно, так и было, – подтвердил марсианин.
– Но почему же он стоит опустошённым на протяжении последних нескольких веков? Что, населению надоели постоянные завоевания?
– Ты очень мало знаешь о марсианской истории, Скорпион, – сказал Квочарашк.
– Я прогуливал школу в тот день, – сказал Скорпион.
«Да ты вообще в неё не ходил» .
– Война, которая была пятьсот лет назад, известна как бактериальная, – сказал Квочарашк. – Воевали не с помощью огнестрельного оружия и взрывчатки и даже не с помощью лазеров и ультразвуковых пушек, а бактериологического оружия, вирусов. Стирали напрочь население целых городов. В живых остались только мутанты. А они произвели на свет поколение ужасающих уродов. Их принялись истреблять… – Лицо его напряглось. – Этими страницами истории марсиане гордятся меньше всего.
– И ясно, почему, – сказал Скорпион. – Что ж, это объясняет, почему город пуст… если он действительно пуст.
– Пока не сядем и не осмотримся – не узнаем, – заметил марсианин.
– Мерлин нам сообщит, – сказал Скорпион. – Неплохо было бы здесь встретить хоть кого-то живого: марсианина, даксболлу, любое существо.
Квочарашк озадаченно нахмурился.
– Почему?
– Хотя бы некоторая гарантия, что пожравший население города вирус улетучился или ослабел настолько, что уже не способен одолеть живое существо.
– Опасности быть не должно. Местные произведения искусства выставлены в музее моего университета. Значит, кто-то сумел их тут обнаружить и благополучно вывезти.
– Почём нам знать – может, их вывезли ещё до эпидемии, или же они собраны людьми… то есть марсианами… в защитных костюмах.
– Тогда, вероятно, стоит остановиться в Кратере, как я и планировал с самого начала.
– Мы примем решение, когда наступит время, – сказал Скорпион.
Вскоре они уже летели низко над городом, выбирая подходящее место для посадки, и Скорпион заметил такое почти в самом центре. Он мягко посадил глайдер, выключил огни и двигатель, посидел некоторое время молча, а затем обратился к Мерлину.
«И как?» 
«Не думаю…  – начал было венерианец, но напрягся, оборвав себя. – Погоди! Нам повезло!» 
«Что там?» 
Мерлин нахмурился, концентрируясь.
«Трое воров, скрывающихся от правосудия». 
«Марсиане?» 
«Двое с Титана, один – землянин». 
«Как долго они тут скрываются?» 
«Шесть дней». 
«И до сих пор не заболели? Значит, можно спокойно выйти наружу». 
– Похоже на Помпеи или на один брошенный город на обратной стороне Меркурия, – заметил Скорпион вслух, оглядывая окрестности.
– Тебе виднее, – отозвался Квочарашк, – я никогда не покидал планету.
– Это забавная Солнечная система, – сказал Скорпион. – Стоит повидать как-нибудь.
– У всех нас есть свои увлечения. Моё…
– Конечно, – оборвал его Скорпион. – Мерлин, они далеко отсюда?
– Они? – В голосе марсианина звучала тревога.
– Трое преступников, скрываются тут от властей, – пояснил Скорпион.
– Значит, тут безопасно?
– Они пробыли тут достаточно долго, чтобы заключить относительную безопасность от вируса. Но вот не представляют ли они опасность сами по себе – ещё предстоит выяснить.
– Тогда, может, лучше не выходить наружу, – предположил Квочарашк, которому было явно не по себе.
– Они знают, что мы здесь, и мне хотелось бы выяснить их местонахождение. – Он повернулся к венерианцу. – Что скажешь, Мерлин?
«Пытаюсь определить. С жителями Титана сложнее, чем с представителями других рас». 
– Что-то я засиделся, – сказал Скорпион, открывая люк. Он спрыгнул на землю, помог спуститься Квочарашку и отошёл в сторону, освобождая Мерлину место для прыжка. Тот мягко приземлился на все четыре лапы.
«Чудесно снова чувствовать свой вес»,  – мысленно воскликнул венерианец.
– Ни с места! – раздался чей-то голос.
– Ни с места, – повторил Скорпион, усмехнувшись. – Неужели такое выражение ещё в ходу?
– Кто вы и чего вам тут нужно? – продолжал допрос тот же голос.
– Обычные путешественники, ищем места, где переночевать, – ответил Скорпион, всё ещё не видя собеседника.
– Можете оставаться здесь сколько хотите, – сказал голос.
– Благодарю.
– Десять тысяч кредитов за ночь, – добавил голос.
– А это включает пользование водой и кухней? – спросил Скорпион, доставая лучемёт.
Голос рассмеялся:
– Ты мне нравишься, приятель-землянин! Жаль будет убить тебя за такую чепуху, как несколько тысяч кредитов. Отложи лучемёт, гони бабки, и все дружно разойдёмся.
– Все? – сказал Скорпион.
– А разве я забыл упомянуть, что вы окружены?
– Двумя голыми обезьянами с Титана? И землянином, который никак не может набраться храбрости показаться? – сказал Скорпион. – Сейчас упаду в обморок от страха.
«А где остальные двое?» 
«Один – на двадцать градусов влево от линии твоего взгляда, а другой – на тридцать градусов вправо». 
«С градусами я не понимаю». 
«Дай мне ориентир». 
«Первый перед входом в хрустальное здание слева, а если ты продолжишь линию правого крыла глайдера на 70 метров, то она упрётся во второго». 
«Надеюсь, ты прав» , – подумал Скорпион, направляя лучемёт на хрустальное здание, нажимая на курок и перемещая ствол таким образом, чтобы он захватил его вход.
Раздался нечеловеческий вопль. Скорпион опустился на колено и выстрелил вдоль правого крыла глайдера и был вознаграждён ещё одним душераздирающим воплем.
– Я тебя убью за это! – крикнул оставшийся вор.
«Встань рядом со мной – быстро!» 
Скорпион схватил Квочарашка и подтащил его туда, где приник к земле Мерлин.
На прежнем месте, где они только что стояли, в воздух взвился фонтан земли.
– Неплохая попытка! – крикнул Скорпион. – Но теперь ты в меньшинстве, трое к одному. Можешь сдаться. Только положи десять тысяч кредитов на землю и иди себе.
Ответом ему было проклятие и ещё один выстрел, снёсший глайдеру шасси.
– Что-нибудь надо придумать поскорее, – сказал Скорпион тихо. – Если он поразит борт корабля, нас будут отделять сотни миль от любого транспортного средства.
– У него тоже должен быть транспорт, – заметил Квочарашк. – Ведь он не пешком сюда пришёл, если хотел скрыться от закона, а уроженцы Титана больше землян, следовательно, его транспортное средство вместит нас троих без труда.
– Ну, Очаровашка, ты делаешь успехи, – сказал Скорпион. – Ладно, Мерлин, не будем беспокоиться о корабле, давайте сосредоточимся на избавлении от этого типа.
Но венерианец уже исчез.
– Держи! – бросил Скорпион, передавая лучемёт Квочарашку. – Давай, стреляй не останавливаясь, только целься на десять-пятнадцать футов выше земли.
Землянин достал звуковой бластер и принялся делать то же самое.
– Надеюсь, в этом всём есть какой-то смысл, – сказал Квочарашк.
– Мерлина не видно, – сказал Скорпион. – Это означает, что он отправился его искать, и мы не хотим случайно его ранить, нам нужно отвлечь внимание на себя.
– А Мерлин его найдёт?
Продолжая стрелять, Скорпион кивнул.
– Зрение у него не очень хорошее, да и нюх не лучше, чем у меня. Но каким-то образом он может настраиваться на мысли. Любому политику захочется его застрелить на месте.
Дальняя сторона глайдера вмялась от прямого попадания.
– Проклятие! – пробормотал Скорпион. – Он подбирается ближе.
«Отвлеките его». 
«Надеюсь, они-таки прилетели сюда на глайдере», – подумал Скорпион. А вслух он сказал:
– Очаровашка, направь лучемёт на наш глайдер!
– Что? – спросил сбитый с толку марсианин.
– Делай, и всё! – отрезал Скорпион, прицелился и вышиб выстрелом из звукового бластера все окна.
Квочарашк последовал его примеру, и в следующую секунду глайдер запылал.
Почти одновременно они услышали вопль из темноты примерно в ста ярдах от них.
– Всё, можешь прекратить палить, – сказал Скорпион.
– Мы создавали отвлечение, верно? – спросил Квочарашк.
– Вроде того, – откликнулся Скорпион.
Через некоторое время рысцой вернулся Мерлин.
– Как ты, в порядке?
«Немного поцарапался, но ужин будет от этого только вкуснее». 
«Ужин?» 
«Лучше не спрашивай». 
«А как их вооружение?» 
«Устаревшее и не очень эффективное. Наше лучше». 
«Надеюсь, ты его уничтожил?» 
«Конечно». 
– Что ж, – объявил Скорпион, – нет больше никакого смысла оставаться возле останков нашего глайдера. Пойдем посмотрим, какой ночлег можно отыскать в этом городе.
Они все втроём отправились обследовать развалины. Сначала следовало обнаружить воровской глайдер, что удалось сделать почти сразу. А логово они устроили всего в пятидесяти ярдах от него. По-видимому, они выскочили оттуда, едва завидев, что Скорпион сажает машину, и даже не выключили свет, поэтому по иллюминации это помещение на первом этаже древнего здания найти было совсем нетрудно. Поблизости стоял видавший виды джип, который заводился нормально – Скорпион быстро удостоверился в этом по дороге, прежде чем завести товарищей в помещение. На полу лежали спальные мешки, землянин захватил сюда пакетов с концентратами на несколько дней, а Квочарашк заверил, что они с венерианцем без вреда для себя смогут питаться кое-чем из запасов с Титана.
– Можем устроить тут базу временно, – сказал Скорпион. Он осмотрел пол, нашёл неплотно прилегающую половицу и заглянул под неё. – Полагаю, никто больше не появится, но всё же советую то, с чем вы не хотите расстаться навсегда, на всякий случай оставить под этой половицей.
Квочарашк подошёл к спальному мешку и расправил его так, чтобы на него можно было сесть, прислонившись к стене, и осторожно опустился на пол. Скорпион лёг на такой же мешок в дальнем конце комнаты.
Мерлин направился к двери.
«Я вернусь позже». 
«Ты что, действительно собираешься съесть землянина?» 
Венерианец наморщил нос.
«А ты когда-нибудь пытался очистить этих гореликов? Пойду поужинаю непечёными титанцами». 
Когда Мерлин удалился, остальные двое быстро заснули, а когда проснулись, наступило утро и Мерлин спал около двери.
– Будем завтракать перед отправлением? – спросил Скорпион.
– Я слишком возбуждён, чтобы есть! – ответил Квочарашк. – Я наконец на месте!
– Ты будешь чуть менее возбуждён и более голоден, после того как мы пересечём Кратер, – сказал Скорпион.
– Я захвачу еду с собой.
«А что насчёт тебя?» 
«Я умираю. У меня глаза были больше желудка». 
«Судя по раздутой части тела, у тебя глаза размером с баскетбольный мяч». 
«Тебе бы только шутить». 
Мерлин еле поднялся на ноги. Скорпион посмотрел на него и улыбнулся.
«Ты что, их обоих съел? Разве тебя родители не учили умеренности?» 
«Давай-давай, шути. Я припомню тебе в следующий раз, когда кто-нибудь попытается тебя убить». 
– Стартуем? – спросил Квочарашк, направляясь к двери.
– Если сможем, – согласился Скорпион, ухмыляясь.
Все втроём направились к джипу и забрались на сиденья.
Двинулись по улице, которая оказалась кольцевой, затем выбрали другое направление, но дорога через некоторое время уткнулась в здание без входа. После ещё двух фальшьстартов они наконец отыскали дорогу, выведшую их из города. По пути Скорпион оплавлял углы зданий из лучемёта, чтобы отыскать дорогу назад в конце дня, напомнив себе вернуться дотемна, чтобы разглядеть эти отметки.
Через четверть часа они оставили древний город Мелафону за спиной (у города было много названий, но Скорпиону нравилось самое старое) и двинулись по красному песку, покрывавшему плоскость Кратера.
«Что это было, комета? Как ты думаешь?» 
«Они слишком большие и слишком быстрые, а тут мало разрушений. Возможно, астероид, скорее даже часть астероида. Тогда у Марса была более существенная атмосфера, большая часть астероида сгорела перед столкновением». 
– Ну, – вслух сказал Скорпион, – и где твои приметы?
– Ты смотришь на одну из них, – ответил Квочарашк, указывая на скалистый красный пик на дальнем краю Кратера.
– Эта штуковина тут была за миллионы лет до твоих крэнгов, – заметил Скорпион.
– Конечно, – ответил марсианин. – Как бы эта примета попала в древние записи, если б она сама не была древней.
– Справедливо. – Скорпион огляделся вокруг. – А какие ещё есть?
– Простите?
– То есть какие мы ещё ищем приметы?
– Следующую мы найдём на северном краю Кратера.
Скорпион достал устройство позиционирования.
– О’кей, мы примерно в трёх четвертях мили от него, – сказал он, поворачивая налево.
Через десять минут они остановились, и Квочарашк начал расхаживать вокруг, осматривая поверхность земли перед ними. Наконец всё его тело напряглось.
– Думаю… – начал он. – Да! Да, это здесь!
– Что ты такое видишь? – спросил Скорпион.
– Мою вторую примету, – сказал Квочарашк, указывая вперёд. – Посмотри внимательней, и ты увидишь.
– Сукин сын! – сказал Скорпион. – Я и впрямь вижу.
Они приближались к совершенно плоскому, абсолютно круглому камню, примерно восьми футов в диаметре. Он был почти полностью засыпан песком, но стоило Скорпиону выделить его взглядом, сомнений быть не могло.
– Я был прав! – сказал Квочарашк с очевидным удовлетворением. – Я был прав.
– Хорошо, что дальше? – спросил Скорпион.
– Мы должны пройти восемьдесят три шага на запад от самой западной точки круга.
Скорпион начал отмерять шаги.
– Нет, – сказал Квочарашк.
– В чём дело?
– Мера марсианская. Мои шаги короче, чем твои.
– Хорошо, – сказал Скорпион, отходя в сторону, пока Квочарашк отмерял свои восемьдесят три шага.
Скорпион с Мерлином присоединились к нему и стали оглядываться.
– Не вижу никаких гробниц, – сказал землянин.
– Вы их и не увидите, – ответил Квочарашк. – Они находятся под поверхностью Кратера.
Скорпион уставился на него.
– А ты видишь вход?
– Пока нет.
– Пока нет? – повторил Скорпион, нахмурившись.
– Верно, – сказал Квочарашк. Он достал еду из рюкзака. – Поскольку с этого места нам нельзя двигаться, я лучше перекушу.
– Прежде чем ты что-нибудь съешь, думаю, стоит объясниться.
– Когда солнце минует этот пик на десять градусов, нужное место откроется, – сказал марсианин, а затем тихо добавил: – Я надеюсь.
– Больше ты нам ничего не собираешься сказать? – сказал Скорпион.
– Я могу ошибаться.
– Нам платят вне зависимости от того, ошибаешься ты или нет. Поэтому нам почти без разницы.
– Для меня – огромная разница.
Скорпион счёл дальнейшие расспросы бессмысленными и сел, скрестив ноги, на дно Кратера.
«Неужели я должен смотреть, как он ест?»  – пожаловался Мерлин.
«Нет, можешь отползти в сторону и умереть в гордом одиночестве, если желаешь». 
«Ненавижу тебя». 
«Не я же сожрал целиком двоих титанцев». 
«Если я ещё не умру, разбуди меня в полдень », – и Мерлин смежил веки.
Скорпион пожалел, что не захватил с собой книгу, хотя сам удивился такой мысли – книг он уже давным-давно в руки не брал. Наконец он удовольствовался тем, что, следя глазами за пиком, принялся перебирать в памяти длинную череду женщин, частью человеческих, частью нет, которых всех нежно любил, но никого из них настолько, чтобы осесть с ними на одном месте.
Время от времени он посматривал на небо, и когда солнце встало прямо над головой, поднялся на ноги.
– Ну как, можешь уже открыть свой секрет? – сказал он.
– Скоро, – прошептал марсианин.
Мерлин тоже уже был на ногах, живот его принял обычный вид. Очередной раз Скорпион подивился ускоренному метаболизму венерианца.
Все трое стояли и ждали, двадцать минут, тридцать, сорок, и тут…
– Сейчас! – воскликнул Квочарашк, показывая рукой, и тут появилась тень, протянувшаяся прямо из-под его ног к прежде незаметной расщелине в стенке Кратера. – Там должен быть вход!
«Надо же, оказывается, он действительно знал , – подумал Мерлин. – Кто бы мог подумать?» 
Они направились к расщелине, где солнечный луч отразился от некоего предмета, который явно не был частью стенки Кратера.
– Похоже на металл, – сказал Скорпион.
– Верхушка перил, – подтвердил марсианин.
Подойдя ближе, Скорпион увидел уходящую из-под ног винтовую лестницу, другой конец которой терялся в темноте.
– Я нашёл её! – сказал Квочарашк больше себе, чем спутникам. – Надо мной потешались, никто не верил, а я нашёл!
– Хорошо, ты обнаружил вход куда-то, – заметил Скорпион, светя фонариком вниз. – Теперь надо понять, куда.
– Я пойду впереди, – заявил марсианин и начал спускаться по ступеням.
«Есть там что-нибудь живое?» 
«Ничего разумного. Живность всякая имеется, но определить точнее не могу». 
«При таком освещении лучше бы она оказалась мягкая и пушистая». 
Скорпион нагнал Квочарашка. Они спустились футов на шестьдесят, но, к их удивлению, тут было вовсе не темно. Стены обладали способностью люминесцировать, и света хватало, чтобы видеть дорогу, поэтому Скорпион выключил фонарик.
Вдруг он схватил марсианина за плечи и потянул его назад, отчего тот плюхнулся на ступеньку.
– Зачем ты это сделал? – возмутился Квочарашк. – Я же сказал, что пойду первым.
– Не возражаю, – сказал Скорпион, – но решил, что ты предпочтёшь продвигаться в комплекте, с головой на плечах.
– О чём ты?
Скорпион указал на тончайшую, почти невидимую металлическую нить, натянутую над лестницей.
– Если бы ты наткнулся на неё при обычной скорости спуска, головы бы лишился наверняка.
– Прошу простить меня за несдержанность, – извинился Квочарашк. – А как ты догадался, что нужно остерегаться этого?
Скорпион указал на обезглавленное тело марсианина у подножия лестницы, до которого они как раз дошли.
– Ты не первый обнаружил это место.
Мерлин протиснулся вперёд и осмотрел тело.
«Оно мумифицировано. Лежит тут сотни, если не тысячи лет». 
Спустившись на последние несколько ступенек и обойдя тело, Скорпион повернулся к Квочарашку.
– Вряд ли это единственная тут ловушка. Лучше позволь мне идти первым. Мерлин будет прикрывать тыл.
– Согласен, – ответил марсианин.
Скорпион вытащил лучемёт и двинулся по коридору, который начинался от подножия лестницы. Тот изгибался и иногда совершал резкие повороты, но не разветвлялся, поэтому идти было нетрудно. Проводник даже чуть расслабился, предположив, что острая, как нож, проволока была единственным невидимым препятствием, но тут в мозгу резко прозвучало:
«Стоп!» 
Он замер, и Квочарашк ощутимо наткнулся на него сзади, но Скорпион не сдвинулся с места.
– Что там? – вслух спросил он Мерлина.
«С таким я прежде не встречался. Но оно приближается». 
«Спереди?» 
«Вроде». 
«Что ты имеешь в виду, чёрт возьми!» 
«Сверху! Оно прямо над твоей головой!» 
Скорпион посмотрел наверх. Там совершенно ничего не было, такой же ровно и неярко светящийся потолок, как и стены.
«Ошибаешься. Ничего там нет». 
«Вот оно!» 
Вдруг уродливая голова с огромными острыми, как бритва, клыками и горящими красными глазами кинулась с потолка прямо на Скорпиона. Оттолкнув Квочарашка назад, он прижался к стене и выстрелил. Чудовище издало полурёв-полушипение, но не остановилось. Хотя лучемёт расплавил ему клык и лишил одного глаза, оно всё тянулось и тянулось к отступающему и не прекращающему стрелять Скорпиону: четыре, пять, шесть футов.
В конце концов Скорпион вытянул руку с оружием в сторону чудовища, оно открыло пасть, чтобы укусить или проглотить его целиком, и тут он нажал на курок последний раз, прострелив голову чудовища насквозь и вскипятив ему мозги.
Когда оно обвисло с потолка без движения, почти достигая пола, все трое ошеломлённо глядели на него.
– Что это было? – спросил Скорпион.
– Даже я не могу произнести древнего названия этого существа, – ответил Квочарашк. – Это не совсем змея, потому что у него есть маленькие конечности и когти, которыми оно цепляется за потолок, но полагаю ближе всего название «пещерная змея», змееподобное существо, которое живёт в стенах пещеры.
«Это не пещера », – заметил Мерлин.
«Всё одно , – откликнулся Скорпион. – И вообще, какая разница? Если хочешь, можешь называть змеёй гробниц ».
«А у тебя нет чувства, что эти Владыки не хотят, чтобы их беспокоили?» 
Скорпион двинулся дальше, и ещё через сто ярдов коридор расширился, а стены засияли немного ярче.
Вот и развилка. Скорпион задумался, какое направление выбрать.
– Это слишком просто, – сказал он наконец.
– Просто? – удивлённо повторил Квочарашк.
Скорпион кивнул.
– Если не расслабляться, никаких неожиданностей на лестнице не встретишь. И в змееподобную зверюгу стрелять было необязательно. Можно было просто побежать вперёд. Тот, кто всё это строил, знал, что большинство пробравшихся в подземелье дойдёт до этого места.
Он снова посмотрел на оба коридора, так и не решив, куда двигаться. Наконец он вернулся к тому месту, откуда свисала с потолка змея, достал из-за голенища зверского вида нож и отрезал чудищу голову.
– Что ты собираешься делать с этим? – спросил Квочарашк, с ужасом глядя на отрезанную голову в его руке.
– Увидишь, – сказал Скорпион.
Он донёс голову до развилки, сделал пару шагов в левый коридор и катнул её по полу, словно шар в кошмарном боулинге.
Когда та прокатилась около сорока футов, послышался щелчок, и пол раздвинулся. Голова рухнула в глубокую яму.
«Ты заметил, где это случилось?» 
«Да. Дай я первым пойду, пока ещё держу эту точку во внимании». 
«Прошу». 
Мерлин затрусил по коридору. Чуть не доходя сорока футов, он вытянул переднюю лапу и легонько коснулся пола.
Ничего не произошло.
Он продвинулся ещё на шаг и повторил процедуру, на этот раз пол разверзся.
Мерлин без труда перепрыгнул через яму.
«Она не шире четырёх футов , – сообщил он. – Страшно глубокая, а стенки совершенно отвесные. Поэтому – не споткнитесь». 
Скорпион повернулся к Квочарашку и спросил:
– Сможешь перепрыгнуть?
– Не знаю, – неуверенно ответил марсианин.
– Как это ты не знаешь? Либо можешь, либо нет.
– Прыгать я могу. Но я очень стар. И не знаю, смогу ли прыгнуть так далеко.
– Хорошо, – сказал Скорпион. – Тогда поступим грубо.
– Как это – грубо? – переспросил Квочарашк.
Скорпион сгрёб марсианина в охапку, побежал по коридору и оттолкнулся на всякий случай на несколько дюймов пораньше перед ямой. Она на него не сработала, так и осталась закрытой, пока он не приземлился на другом конце, и тут она раскрылась, но он по инерции пролетел ещё чуть-чуть, и этого хватило. Он выпустил их рук Квочарашка, и они вместе покатились по полу с другой стороны ямы.
– Это было жутко! – простонал марсианин.
– Да, конструкторы здесь были что надо, – прокомментировал Скорпион. – Тысячи лет прошли, а оно всё ещё работает.
Около сотни ярдов они двигались дальше осторожно, опасаясь новых ловушек. Затем коридор повернул налево и уперся в массивную золотую дверь с вырезанными на ней несколькими группами иероглифов.
Квочарашк подошёл к первой из них и некоторое время внимательно изучал знаки. Наконец он отступил от двери.
– Ну? – спросил Скорпион.
– Это гробница младших Владык.
– Младших  Владык?
– У крэнгов было семь Владык. Шестеро из них захоронены в этом склепе.
– Полагаю, самый важный Владыка лежит в другом коридоре?
– Скорее всего.
– Но определённо об этом на двери не говорится?
– Нет.
– Что ж, озаботимся этим после того, как исследуем эту гробницу, – сказал Скорпион.
Квочарашк собирался толкнуть дверь, когда Скорпион схватил его за руку.
– Стой! – воскликнул землянин.
– В чём дело? – спросил Квочарашк.
– Лучше предположить, что строители не шутили, – ответил Скорпион. Он вытащил из-за голенища нож и метнул его в дверь. Посыпались искры.
– Под током? – спросил марсианин.
Скорпион кивнул.
– Да. Но удивительно, что заряд до сих пор сохранился.
– Что нам делать?
– Опасная штука, но стандартная. Мы с Мерлином не раз с такими ловушками встречались. – Он полез в один из множества своих карманов и вынул оттуда какое-то устройство. – Занулитель. Эта штучка нейтрализует любой заряд, который ещё не плавит материал двери.
Он надавил на кнопку и прижал зажужжавшее устройство к двери.
– Хорошо, посмотрим, что там внутри, – сказал он и налёг на дверь. Та, чуть постанывая под собственной тяжестью, открылась вовнутрь.
Зал был просторен. Более того, роскошен. Сводчатые стены из золота смыкались над головой на высоте не меньше двадцати футов. По стенам стояло несколько резных шкафов с выдвижными ящиками, а посередине располагались шесть покрытых сложной резьбой мавзолеев, каждый подобный небольшому храму.
Скорпион вошёл в первый и не обнаружил ничего, кроме горки пепла.
«Я ничего, кроме пепла, не вижу» , – сообщил Мерлин.
«И я тоже»,  – отозвался Скорпион.
Он вышел наружу и увидел, что Квочарашк выходит из соседнего мавзолея.
– Что, чёрт побери, тут произошло, хотел бы я знать, – сказал землянин.
Мерлин открыл ящик шкафа заострённым хвостом и констатировал:
«Пусто». 
Квочарашк изучал надпись на стене.
– Видите это? – спросил он, указывая на знак в самом низу надписи.
– И?
– Это дописано примерно пять тысяч лет назад, если я правильно определил династию. Грабитель гробниц, который добрался сюда, установил, что его опередили на тысячелетия. Он захватил несколько оставшихся предметов и оставил эту надпись для тех, кто придёт после него.
– И что же она гласит?
– Что он искал Книгу Блаксорака, но не смог её обнаружить. Либо она находится во второй гробнице, либо никогда не существовала.
– Если уж он добрался сюда, отчего же он не отправился проверить в другую гробницу? – спросил Скорпион.
– У него были три спутника. Думаю, можно назвать их подручными. Все они погибли, пытаясь проникнуть в гробницу Забо, а он решил отправиться восвояси, пока живой.
– Забо? – повторил Скорпион.
– Он был величайшим из Владык крэнгов, – пояснил марсианин. – О его подвигах ходят легенды, ибо они почти не отличаются от чудес. – Он обвёл взглядом золотой зал. – Я почти рад, что спутники грабителя погибли. Это означает, что гробница Забо ещё цела.
– Давайте посмотрим, – сказал Скорпион.
Они прошли назад по своим следам, землянин снова перепрыгнул через яму с Квочарашком на руках, и вот они опять у развилки. Теперь двинулись по правому светящемуся коридору.
«Есть впереди что-нибудь живое?» 
«Пока нет» .
Коридор изогнулся, и за поворотом вдруг показались два древних тела, распростёртых на полу примерно в десяти ярдах. Остановившись, они принялись всматриваться.
– Замечаете ли вы что-то подозрительное? – спросил Скорпион.
Оба спутника ответили отрицательно.
– Какие-нибудь следы или отметины на телах?
«Нет, но оба лежат лицом вниз». 
Скорпион взглянул на сцену как криминалист.
– На полу и стенах не наблюдается пятен крови, поэтому то, что их убило, не повредило кожи. – Он нахмурился. – Очаровашка, разве в той надписи не говорилось, что он потерял троих подручных?
– Да, – подтвердил марсианин.
– Значит, один из них прошёл дальше. – Он замолк, продолжая рассматривать тела. – Нам не понять, как ему это удалось, пока мы не установим, что убило этих двоих. – Он пристальнее вгляделся в тело, лежавшее дальше. – У него в руке оружие, поэтому можно заключить, что убившее их не было существом из плоти и крови, от которого можно было бы отбиться.
Продолжая хмуриться, он почесал затылок.
– Значит, неживое. Точно не электрический заряд от стен или пола. Нет следов ожога, причем один прошёл в обе стороны.
– Как это – в обе стороны? – спросил Квочарашк. – Я не понимаю.
– До третьего тела мы ещё не дошли, значит – он прошёл дальше… а тот, кто написал сообщение, либо оставался по эту сторону побоища, либо нашёл способ вернуться невредимым.
«Поблизости по-прежнему нет никого живого» , – информировал Мерлин.
– Теперь, когда мы вынесли за скобки те факторы, которые тут не действовали, остались лишь две возможности – звук или газ. Звук маловероятен. Стены коридора превратили бы его в усилитель, и звук убийственной силы привёл бы к гибели не только этих двоих, но и тех, кто, как мы знаем, спасся. Значит – газ.
– Почему тогда погибли только двое? – спросил Квочарашк.
– Воздушные потоки, – предположил Скорпион. – Вернее, отсутствие движения воздуха. Если не стоять непосредственно там, где выпущен газ, он и не подействует, потому что не дойдёт.
– Не вижу никаких отверстий на стенах и потолке, – сказал марсианин.
– Это могло произойти не точно там, где они сейчас лежат, – ответил Скорпион.
– Но ты ведь только что сказал, что они должны были стоять точно возле места выпуска газа, – возразил Квочарашк.
– Так и есть, – подтвердил землянин. – Но они тогда умерли, скорее всего, не моментально. Вдохнули отраву, крикнули спутникам «Бегите!» и перед смертью ещё сделали несколько шагов, от двух до десяти, как можно предположить.
– Как же тогда определить, где был выпущен газ?
– Внимательно присмотримся к стенам отсюда до лежащих тел, нет ли там скрытых клапанов.
Но через несколько минут им пришлось признать, что никаких клапанов не обнаруживается.
– Ты, должно быть, ошибся, – сказал Квочарашк.
– Бывает, – признал Скорпион, пожав плечами. – Пошли.
Не дойдя примерно пяти футов до лежащих тел, Скорпион крикнул: «Стойте!», и все замерли.
– В чём дело? – спросил марсианин.
– Я идиот! – сказал Скорпион.
«Для меня это не новость ».
– Поставьте себя на их место, – продолжал он. – Вы подверглись нападению, отравлены. И не знаете, что ждёт вас впереди, на пути к гробнице, но знаете, что преодолённый уже путь безопасен. – И торжествующе завершил: – Они бежали не к гробнице Забо, а от неё , назад, проверенным путём.
Он перешагнул через тело, сделал ещё шаг, осматривая потолок и стены, потом ещё пять и замер, глядя на потолок.
– Чуть отойдите, – сказал он и нацелил лучемёт на крошечный, почти невидимый клапан.
Выстрел расплавил и запаял отверстие, не дав выйти новой порции смертоносного газа. Чуть подождав, чтобы удостовериться в этом, они двинулись к гробнице дальше.
И вот ещё одна массивная дверь, такая же, как в гробницу Меньших Владык.
– Так где же трётье тело? – спросил Скорпион, оглядываясь по сторонам.
– Не видно, – согласился Квочарашк.
– Либо автор послания не умеет считать, или же его приятель всё-таки проник в гробницу Забо.
– Если это так, – сказал марсианин, – значит, они оба проникли внутрь, иначе ему не было известно, что его подручный погиб.
«По-прежнему никаких признаков жизни?» 
«Никаких». 
Скорпион снова достал свой Занулитель.
– Полагаю, эта дверь защищена сходным образом. Ведь если кто-то коснулся одной, до другой бы ему уже не добраться.
Активировав устройство, он прижал его к двери и открыл её.
– Что за чёрт? – пробормотал он при виде шестерых мумифицированных воинов, расставленных вокруг мавзолея. Сооружение было внушительнее, чем виденные ими ранее – каждая сторона сорока футов в длину – и выполнено из чистого золота. Перед мавзолеем располагался трон, также золотой.
Скорпион подошёл к стоящим воинам ближе, пристально разглядывая их. Ростом каждый был от девяти до десяти футов, а чертами лица ничуть не походили на Квочарашка или иных марсиан, которых он видел. Все воины стояли – или были расставлены – навытяжку, а в руке каждый держал угрожающего вида копьё.
– Сколько же было этих Забо? – нахмурившись, спросил Скорпион.
– Никто из них не Забо, – ответил Квочарашк. – Они охраняют  Забо.
– Эти ребята в самом расцвете сил, – заметил Квочарашк. – Ты хочешь сказать, что они специально убили и засушили шестерых таких воинов, только чтобы поставить их тут отпугивать грабителей гробниц?
– Он заслуживал и большего, – сказал марсианин, – но крэнги были немногочисленной расой. Как я уже упоминал, возможно, они даже зародились не в этом мире.
К основному помещению прилегало четыре небольшие комнатки с резными шкафами. Скорпион выдвинул несколько ящиков – все были пусты.
– Вероятно, им стоило засушить и расставить тут ещё полдюжины воинов, – сказал он, когда Мерлин толкнул внутрь двери в мавзолей.
«Скорпион, проблема!» 
«В чём дело?» 
«Подойди и взгляни сам ».
Скорпион поспешил к нему и увидел два тела, распростёртые на полу мавзолея.
«Посмотри внимательнее. Вот этот – одной расы с Квочарашком. Его проткнули копьями не меньше пятнадцати раз. Другой одет в платье из другой эры, но и его пронзили не один раз». 
Скорпион стоял, руки в боки, и озадаченно разглядывал убитых грабителей. Возле каждого лежал мешок, наполненный, при ближайшем рассмотрении, произведениями искусства из опустошённых шкафов.
«Можно предположить, что один из них и есть недостающий член шайки?» 
«Почти наверняка». 
Вслух он спросил:
– Что же тут произошло, как вы думаете?
«Тебе мой ответ не понравится , – донеслась беспокойная мысль Мерлина. – Но нам лучше бы побыстрее отсюда убраться ».
– Это была личная охрана Забо, – уверенно заявил Квочарашк. – Они находятся здесь лишь для того, чтобы охранять самого Забо и священную книгу. Не его имущество или погребальные дары, только книгу и императора Забо.
– Я хочу поближе всё рассмотреть, – сказал Скорпион и ступил внутрь мавзолея.
– Она здесь ! – восхищённо воскликнул Квочарашк. – Она действительно здесь!
Он ринулся к инкрустированной драгоценными камнями платформе, где лежал древний свиток.
– Именно за этим ты сюда и добирался? – спросил Скорпион.
Марсианин бережно взял свиток в руки.
– Это священная Книга Блаксорака!
И тут за спиной раздались тяжёлые шаги. Скорпион подошёл ко входу в мавзолей и выглянул наружу – все шесть воинов медленно оживали.
«Мерлин, быстро сюда!» 
Скорпион вытащил лучемёт и сразу выстрелил. Однако чёрная дыра, образовавшаяся в груди воина, сильнее всего приблизившегося к ним, не повлияла на его скорость продвижения.
«Нам их не убить, Скорпион, они уже мертвы!» 
«Убить, конечно, нет, но точно можем превратить в пепел!» 
Чуть отступив внутрь мавзолея, он извлёк из-за пояса второй свой бластер, поменьше, и принялся палить из обоих, без остановки.
Воины двигались медленно, мышцы, приводящие их в движение, не использовались тысячелетия, в буквальном смысле. Скорпион успешно уворачивался от их неуклюжих попыток пронзить его копьём и не прекращал поливать двоих ближайших огнём, пока они действительно не запылали, и тогда перевёл огонь на следующих.
Один из двоих упавших, покатавшись по полу, затушил огонь. Увидев это, Мерлин кинулся на него и стал буквально рвать на части, разбрасывая по сторонам. Застывший почти на самом пороге мавзолея Квочарашк стоял, прижав манускрипт к груди.
Скорпион заметил, что один из оставшихся стоять воинов двинулся к Мерлину, всё ещё сражавшемуся с упавшим. Землянин быстро перевёл луч своего оружия на лезвие его копья, расплавив его, прежде чем воин добрался до венерианца. Горящий воин тем временем сбил его самого с ног, тогда Скорпион стал целить ему в ноги, превратив их в пару бесполезных оплавленных комков.
Всё закончилось меньше чем за три минуты. Ещё дымящиеся останки шести воинов личной охраны Забо были раскиданы повсюду.
«Что ж, теперь мы знаем, отчего в Кратере не было иных грабителей гробниц» , – подумал Мерлин.
«Нам страшно повезло. В моём лучемёте осталось заряда всего секунд на двадцать . – Скорпион поднялся на ноги и вставил в оружие новые аккумуляторы. – А где Очаровашка? »
«Веришь или нет – он стоит и читает ».
– Эй, Очаровашка, – сказал Скорпион. – Пора выбираться отсюда.
– Нет, – сказал марсианин.
– Почему нет? Ты получил свою книгу, мы победили плохих парней – если они были ими, ценности подчищены. Значит – пора домой.
– Это гораздо важнее, – сказал Квочарашк, не сводя глаз с рукописи.
– Дочитаешь, когда вернёшься в город. У меня всё болит, я устал, хочу лечь и отдохнуть.
– Нет! – крикнул марсианин. – Я нашёл его!
– Конечно, ты нашёл манускрипт. Теперь давай возьмём его с собой.
– Ты не понимаешь! – не успокаивался Квочарашк. – Я нашёл заклинание для воскрешения Владыки!
– Мы только что распрощались с его друзьями и родичами, – сказал Скорпион. – Лучше оставить всё так, как есть.
Но Квочарашк не отрывался от своего заклинания и наконец начал произносить его вслух.
«Внимание , – донеслась мысль Мерлина. – Мы больше не одни ».
Но пока Скорпион снова доставал лучемёт и поворачивался к двери в поисках упомянутой венерианцем новой угрозы, со своего ложа в мавзолее восстал огромного роста марсианин, несколько напоминающий Квочарашка, но двенадцати футов высотой и в усыпанных драгоценными камнями доспехах.
Стоило Квочарашку завидеть его, как он упал на колени. Скорпион с Мерлином стояли рядом друг с другом у входа в мавзолей, дуло лучемёта землянина было направлено прямо на новое действующее лицо.
– Я снова живу! – объявил Забо зычным голосом, и всем понятны были его слова, хотя произнёс он их на языке, неведомом Скорпиону и Мерлину. Увидев направленное на него оружие в руке Скорпиона, он сказал: – Убери это. На сей раз я прощаю тебе проступок, но только единожды.
Скорпион несколько секунд глядел на этого короля-гиганта, после чего убрал лучемёт в кобуру.
– Кто это ? – спросил Забо, указывая на Квочарашка, который потерял сознание и лежал на полу, по-прежнему сжимая рукопись.
– Тот, кто вызвал вас снова к жизни, – ответил Скорпион.
– Для него найдётся место в моём королевстве, – объявил Забо. Он расправил свои массивные плечи. – Хорошо снова чувствовать себя живым. – После чего повернулся снова к Скорпиону и Мерлину. – А кто ты и это существо?
– Мы – защитники.
– Теперь я  защитник.
Скорпион пожал плечами.
– Забирайте его себе, после того как он с нами расплатится. – Тут он сделал паузу, изучающе глядя на Владыку. – И каковы ваши планы теперь, когда вы снова живы?
– Те же, что и прежде, – ответствовал Забо. – Восстановлю своё королевство, прежние обычаи и прежнюю веру.
«Ты ведь знаешь, о чём я думаю. Ты в игре?» 
«Валяй,  – откликнулся Мерлин. – Я с тобой ».
– Вы долго отсутствовали, – начал Скорпион. – Вам, возможно, неизвестно, но никого больше из вашей расы не осталось в живых, и скорее всего нынешнее население планеты не будет в восторге получать приказы от вас, невзирая на воскрешение.
– Их желания значения не имеют, – ответил Забо. – Моё предназначение – править, и я стану это делать намного справедливее и мудрее, чем любой иной правитель с тех пор, как я был положен в эту гробницу. – Тут он вдруг яростно глянул на землянина с венерианцем: – Или вы намерены мне помешать?
– Ни в коем случае, – ответил Скорпион. – Это не наша планета. Мы ничего против вас не имеем… но множеству людей это не понравится. Тем, кто прекрасно знаком с современным Марсом и особенно с современным оружием. – Тут он намеренно сделал паузу, чтобы привлечь к своим словам внимание. – Как хотите, без помощи вам не обойтись.
– Вы её предлагаете? – спросил Забо.
– Мы на этом специализируемся. А это, – сказал Скорпион и отступил в сторону, чтобы Забо разглядел разбросанные по полу тела его воинов, – наши рекомендации. – И указал на шею Забо. – Какое симпатичное у вас золотое ожерелье.
Забо вышел наружу из мавзолея, внимательно разглядел тела, воссел на золотой трон и сказал:
– Давайте поговорим.
И пока Марс спал, древний Владыка, землянин и венерианец погрузились в детали непростых переговоров, длившихся всю ночь.

Лиз Уильямс

Произведения британской писательницы Лиз Уильямс публиковали во многих фантастических журналах, включая «Интерзоун», «Азимовз», «Сабтеррениан», «Терра Инкогнита» и других. Ее рассказы включены в сборники «The Banquet of the Lords of Night and Other Stories» и, совсем недавно, «A Glass of Shadow». Возможно, больше всего она известна благодаря серии книг про инспектора Чэня, где описываются подвиги полицейского-демона, живущего в наши дни. Он вынужден спуститься в ад, чтобы привести свои дела в порядок. Серия включает в себя романы «Расследование ведет в Ад», «The Demon and the City», «Precious Dragon», «The shadow Pavilion» и «The Iron Khan». Среди других ее романов можно отметить «The Ghost Sister», «Empire of Bones», «The Poison Master», «Nine Layers of Sky», «Darkland», «Bloodmind», «Banner of Soils» и «Winterstrike». Последняя книга писательницы – начало трилогии о мире «Worldsoul» (роман «Worldsoul»). Читатели могут ознакомиться с пятью переведенными на русский язык романами писательницы: «Расследование ведет в Ад», «La Malcontenta», «Квантовая антропология», «Сплошная рыба и Дракула» и «Дайерфеллский дракон». Она живет в Англии, в Брайтоне.
В рассказе «Прочь из Скарлайта» писательница увлекает нас рискованной погоней по самой отдаленной и опасной части Марса. Здесь все – не те, кем кажутся на первый взгляд, и никому нельзя верить ни секунды.

Лиз Уильямс
Прочь из Скарлайта

Племена Холодных Пустынь не любят чужаков. Поэтому я знала, что все равно бы им не понравилась, вдобавок ко всем прочим моим сложностям. Я покидала Скарлайт, направившись в Холодные Пустыни, одним стылым утром в начале зимы, когда дует тот самый шумящий ветер, который они называют джхарейн. Ничто не располагало к обществу в Скарлайте, куда меня привела тропа жизни, – такой уж это город. Я там пристроила своего тоупа в конюшню, ведь он не любит людей, даже меня, и, казалось, был рад покинуть город не меньше, чем я. Я провела прошлую ночь, просыпаясь временами от шума, потому что тоуп пытался выбить дверь своего стойла и сбежать. Поэтому мы быстро поднимались по тропе в горы, пока не достигли вершины хребта и я не остановилась бросить взгляд назад.
Скарлайт находится в узкой долине, куда с внушительной высоты низвергается река Исс, растекаясь внизу по каналам. Выше самого Скарлайта через один из водопадов перекинута каменная арка древнего моста, а вода падает в глубокую чашу с высоты в несколько сотен футов и только потом змеится по городу. Скарлайт стоит на перекрестке множества дорог, но поладить с его повелителями не так просто: говорят, на дне озера покоится немало тех, кто расстроил лордов Скарлайта.
Наверное, так и есть.
Мы, однако, скакали вдоль берега Исса, и, когда тоуп остановился, чтобы шумно напиться бурлящей белой воды, я спешилась по ступенькам с его бока и постояла немного на высохшей золотистой траве, выгорающей досуха каждое лето. Красная земля вся потрескалась: зимние дожди еще не наступили. Правда, река вовсе не обмелела. Я искала следы, но их почти не было видно. Вот вмятина, которая может быть половинкой отпечатка ноги, а помет точно принадлежал маленьким мерзким улсасам. В воздухе висел какой-то запах, я никак не могла понять какой, и это раздражало меня. Если бы я не прошлась по окрестностям, то вообще могла упустить следы, но они обнаружились на небольшом участке зелени немного выше. Животное передвигалось быстро. Причем на скакуне, скорее всего, ехал верхом не один всадник. Отпечатки принадлежали рептилии, они не были похожи на неуклюжие лапы тоупа. Путники шли по реке, потом выскочили наверх, и там следы терялись.
Задумавшись, я подозвала своего тоупа, взобралась в седло и медленно тронулась. Дело очень сильно осложнялось, если еще кто-нибудь был здесь. Под «кем-то еще» я подразумевала Дэйра-Преграду-Ночи. Понимал он это или нет, наши дорожки уже пересекались в этом году. Сначала на равнинах и совсем недавно в Кадраде, и мне это уже надоело. Если он и знал меня, то как мужчину по имени Зейн, и я, кажется, ничем себя не выдала. Если он поймет, кто я на самом деле – женщина Занейда Мир, то я не оберусь хлопот, и мне совсем не хотелось этого. Занейда была бывшей храмовой танцовщицей, соблазнительницей принцев (и принцесс), поэтессой. И совсем не похожа на молчаливого Зейна, который прячет черную шевелюру под шляпой, капает сок в глаза, чтобы скрыть их голубизну, носит маску, будто бы закрывая уродливый шрам, и говорит, только когда без этого не обойтись, с акцентом, выдающим северянина.
Через несколько часов мы были уже высоко на склонах Хора. Еще день, и, по моим расчетам, мы достигнем границы Холодных Пустынь. Ночью я нашла приют на скалистой вершине. Это была одна из тех непонятных, украшенных стилизованными птичьими крыльями куч из камней, которые оставили после себя люди. Раз из-за каменной стены донесся крик бан-льва, похожий на хрип, потом запели ночные птицы. Я лежала, завернувшись в овчину, и смотрела на звезды, которые безостановочно двигались надо мной, пока я видела сны о теплой Кадраде, где ночь наполнена ароматом жасмина и золотистого вина и кто-то далекий совсем рядом.
Следующим утром температура упала еще на пару градусов. Я умылась, как смогла, в ледяной воде Исса и заварила чай на костерке. Из пасти тоупа, когда он зевал и фыркал, вырывались облачки пара. Позже, поднявшись еще выше, я посмотрела вниз на плато, которое расстилалось впереди, и увидела крошечную фигурку наездника, спешащего через тундру к рощице на вороном, покрытом мехом скакуне. Всадник казался мне странно знакомым, и я задумалась, не встречались ли мы в Скарлайте. Потом он исчез в тени деревьев. Я обогнула утес, держась поближе к отвесной стене, стараясь быть незаметной. На всякий случай. Я знала, что никто из Племен не спускается сюда, предпочитая селиться выше, на плато Холодных Пустынь.
К полудню я наткнулась на первый аванпост Племен – приземистую башню из почерневшего камня. Это сооружение досталось им от покоренного племени, башню использовали, возможно, только как военное укрепление или же как храм. Невозможно определить, для чего она была возведена. Сейчас от нее осталась только мрачная оболочка. Однако недавний огонь опалил камни на полу, а на стенах были магические отметки свежей сажей. Я улыбнулась, увидев их, ведь была одной из тех, кого они должны были отпугнуть. Но здесь, на западе, они утратили силу. Почувствовать что-либо можно было, только постигнув пустыню внутри себя, как это делали певцы песка. Следы, похоже, оставил воин, суеверный и вдобавок испуганный. На крыше раздался какой-то стук, и снаружи громко замычал тоуп. Только птица, ничего больше, всего лишь кожекрылый шрайк, обитающий в горах. Я вышла наружу и посмотрела вниз, на долину. Вот она, птица: слабая тень промелькнула над травой.
Было слишком рано, чтобы оставаться в башне на ночлег, поэтому я отправилась дальше, направляясь к рощице, где голые стволы деревьев вылезали из земли, как кости. Въехав в лес, я услышала далекий крик, который принес ветер. Я направила тоупа к краю леска и посмотрела вниз. Лес находился на гребне горы, и была видна равнина на фоне блеклой травы. Я снова заметила мужчину на вороном тоупе, но сейчас я смогла рассмотреть знак принадлежности к какому-то племени на его шляпе. Его преследовали.
Преследователь ехал верхом на зеленой зверюге, что обитали в норах на холмах Изнесса, а это очень далеко отсюда. Наполовину рептилия, наполовину кот, он скакал, прыгая подобно тигру, и я видела, что его наездник выкрикивает гибельные заклятия. Магов Изнесса обучают стрелять ядовитыми стрелами. Я ухмыльнулась. Мне не стоило вмешиваться, и все же… Я хорошо знала Изнесс – недолго танцевала в их домах удовольствия, и у меня были свои счеты с ними. Кроме того, бескорыстная помощь – дело доброе, почему бы не помочь?.. Я вонзила пятки в бока тоупа и начала спускаться в долину.
По мере приближения я начала чувствовать колдовство в воздухе. Говорят, в Изнессе колдуны впитывают магию вместе с ядом, поэтому они испускают гадость, даже когда просто разговаривают, и воздух горчил позади него. Я вспомнила эти заклятия и того, кто плел их. Взяла дротик, прицелилась, метнув через редкую листву солевой ольхи, растущей на берегу соленого ручья. С удовольствием я наблюдала, как маг вскинул руки и свалился со скакуна. Зеленая зверюга пронзительно взвизгнула и помчалась прочь. Мужчина на вороном скакуне, покрытом шерстью, придержал тоупа и окликнул меня. Но я уже развернулась и скакала назад, в сторону гор, и была такова.

Кадрада, немного раньше танцующая девушка. Сине-зеленое пламя пляшет в центре зала, и далеко за городом шакалы равнины лают друг на друга, выясняя свои территориальные притязания. Девушка кружится в ритме их песен, ее зеленые глаза горят особым сиянием. Я наблюдала за ней, стоя у стены и вспоминая прошлую ночь, когда она танцевала только для меня. Её звали Хафира, и не я одна наблюдала за ней.
Тот самый маг сидел по-турецки на возвышении позади своего господина, одного из лордов Кадрады, по имени Халс, с тотемом шакала. Вполне ему подходит. Я видела, как время от времени маг наклонялся и что-то шептал ему на ухо, а на отчужденном, уставшем лице лорда вспыхивал интерес. Как я заметила, маг выглядел совершенно типично: тонкая, как пергамент, кожа и желтый крысиный хвостик волос, перехваченный костяной заколкой. Жители Изнесса всегда слишком бледные, как грибы. Рукава его платья позвякивали из-за множества оберегов, и, когда он потянулся за бокалом вина, я увидела татуировку – символ его личного демона.
Потом, разыскивая Хафиру, я снова увидела мага в лабиринте ходов, разбегавшихся от зала. Он щелкнул пальцами, и сверкающее заклятие перекинулось до другого конца коридора. Хафира покорно вышла из теней, взяла его помеченную татуировкой руку и ушла вслед за ним в ночь. Вряд ли, чтобы увести ее, требовалась магия, однако так хочется в это верить. Такова была Хафира: она любила купаться во власти и не брезговала добиваться своих целей самими разными путями.
А потом она исчезла. Никто не знал, где она. Халса это предсказуемо разозлило, и он даже сбросил надсмотрщика с башни. Оказалось, лорд не ко всему был безразличен. Он нанял меня найти ее и вернуть назад. Не знаю, догадывался ли он о нас с Хафирой и волновало ли это его вообще. Он знал меня под маской как Занейду Мир, а мужчины не принимают всерьез связи между женщинами. Или если принимают, то это их только интригует. И, в конце концов, я была не простой наемницей.
Следы Хафиры вели меня в Скарлайт, и поэтому я выбрала север. Значит, и бледный маг был тоже здесь. И, видимо, Дэйр-Преграда-Ночи.

Я оставила равнину далеко позади и к закату забралась высоко в горы. Они впереди вздымались стеной, громоздясь башнями теней. Когда окончательно стемнело, я спешилась, развела костер и устроилась на ночлег. Мне удалось уснуть, но всю ночь меня преследовали странные сны о прошлом, где заставляла нервно вздрагивать кожекрылая птица и лицо девушки мелькало сквозь огонь.
Проснувшись, я лежала, глядя на звезды. Конечно, я знала эту девушку из сна. Хафира, из-за нее я здесь. Ее сияющие глаза были цвета свежей листвы, ее кожа – золотистой, а волосы – коричневато-красные, как земля. Она улыбалась, оборачивалась, манила к себе, и я видела изгибы ее тела в свете огня. Одета, как рабыня: на ней были салатовые шаровары, а нагую грудь свободно обвивали сотни изумрудных нитей. Желание наполнило меня. Все вокруг было пронизано ею, но она сама ускользнула, исчезнув тем утром. И я продолжила путь.
Я рассчитывала уже встретить признаки близости Племен, и их отсутствие здорово меня беспокоило. Было холодно, но они вряд ли уже вернулись в свои горные укрытия, настолько хорошо спрятанные, что некоторые даже считали их обитателей призраками. Однако к середине дня следов стало встречаться больше, затем вдалеке я заметила целую деревню из серых круглых шатров, похожих на поганки среди мертвой травы на плато. В них Племена жили летом. Их тоупы паслись недалеко, и я увидела красно-синее знамя Инар, развевающееся на шесте. Я вздохнула с облегчением: это были самые цивилизованные, если можно так сказать, Племена. Они, по меньшей мере, стреляли не сразу. Именно их я и искала. И все же приближалась с опаской.
Когда я подошла совсем близко, из шатра вышла жрица с кистенём в руках. Немолодая, и ее кожа, украшенная узором цвета индиго, была вся в рубцах. Я заметила шип, протыкающий ее нижнюю губу. Это значило, что она – говорящая-со-смертью, и в волосы были вплетены бусины в знак богатства. Она не была рада меня видеть.
– Шэн-хай, – таков был ее титул, – я принесла послание. Из Кадрады.
– Я не знаю никого из городов и с ними не связана, – грубо ответила жрица. – Не лги мне.
– Я говорю правду, – спешившись, я швырнула на землю кусочек ткани с эмблемой Инар. У нее перехватило дыхание при виде эмблемы, и, быстро подхватив ее с земли, как будто я собиралась украсть ее снова, она сказала:
– Откуда это у тебя?
– Принеси воды, и я расскажу. Ничей труп я не грабил, если что.
Она пристально разглядывала меня несколько долгих секунд, затем встряхнула кистень и прошептала заклятие Защиты от Инарских богов падали…
– Мне оно не требуется, – произнесла я. Ее глаза расширились, темно-зеленые, цвета хвойного леса. Я вспомнила Хафиру, и дыхание перехватило. Жрица была моложе, чем я думала поначалу. Она принесла чая из горько-сладкого верзана с высоких склонов (гораздо лучше воды!) и вежливо подождала, пока я не сделаю первые три глотка. Затем она сказала:
– Я спрашиваю снова. Откуда это у тебя?
– Из дома удовольствия. – Жрица пока не поняла, что я не мужчина. Если все пойдет как надо, и не к чему ей знать. – Зачем я здесь – мое дело. Но я встречал девушку, которая утверждала, что она принцесса Инара. Ее звали Хафира. Она и передала мне эмблему.
– И ты принес ее нам. Зачем?
– Я направляюсь в Койин через Холодные Пустыни. И хочу преодолеть их без приключений.
– И ты покупаешь ее с помощью эмблемы потерянной, – произнесла она нейтрально, без осуждения. Я видела, что она крепко задумалась.
– Если тебе так нравится.
Она слегка кивнула головой:
– Очень хорошо. Что еще ты узнал от девушки? Мы не говорим «принцесса».
Я сделала вид, будто мне не интересно.
– Я не знаком с вашей иерархией.
– Что ж, я объясню тебе это, хотя ни один мужчина не в состоянии постичь, как управляются Племена. – Она повернулась ко мне и заговорила с яростью: – Вы со своими городами, которыми правят мужчины, вы не можете понять наш матриархат. Хафира – отмеченная-духами, говорящая-с-травой. Комета пронеслась в небе при ее рождении, и мы верим, что это знак богов, которые скачут на ветрах по земле, где живет смерть. Она оракул, предвестник, она отмечена знаком силы.
– Поэтому вы хотите вернуть ее.
– Можно и так сказать. Она пропала полтора года назад. Мы думали, она мертва, но ветер не приносил известий от нее, и я, признаюсь, не понимаю почему.
Я отвела глаза:
– Как вы думаете вернуть ее?
– Хм, – хмыкнула Шэн-хай, – не считаю, что рассказывать тебе это – благоразумно.
– Мне до этого и нет дела. А безопасный проход вы гарантируете?
– Да. Ты оказал мне услугу. Даже несмотря на то, что ты мужчина, я не забуду этого. Завтра мы проведем церемонию, оставайся на нее. Это не ради тебя. Просто это лучший способ быстро уведомить как можно больше людей о твоем появлении.
– Что представляет собой церемония?
– Призыв ветрам и богам, которые скачут на них. Не больше. Делать ничего не потребуется. Здесь правят жрицы.
– Тогда это, несомненно, честь для меня, – сказала я и увидела холодную улыбку в ее дремучих глазах.

Для жителей Кадрады эти люди – варвары. Но сравнивая дом удовольствия Халса и деревню, я подумала, что Племена честнее. Церемония, на которую меня пригласили, проходила в горах, на низком плато, с которого открывался вид на темнеющую равнину и багровый закат. Быстро холодало, в воздухе витал запах зимы. Натянутые между шестов сухожилия застонали и запели под нарастающим вечерним ветром. Знакомая мне жрица танцевала между ними, шепча что-то, и чем больше темнело, тем более буйной становилась эта пляска. К началу церемонии собралось примерно три сотни человек. Появились и другие вымпелы, не только Инар. Женщины сгрудились вокруг костра, а мужчины угрюмо стояли с краю, охраняя церемонию.
Шэн-хай воззвала к духам ветров. Для своих церемоний они используют древнее наречие, язык, который мертв уже тысячи лет и не имеет ничего общего со строителями каналов или городов равнины. Он дикий, странный, непонятный для людей. Мурашки побежали по коже, когда я услышала его, и он наполнил меня странным аскетическим желанием. Полная противоположность похотливым песням, которые исполнялись в доме удовольствия, чтобы возбудить слушателей. Здесь же пелось о чистоте и добровольном уединении. Возможно, в этом я и нуждалась. Я утонула в музыке, пока жрица бранилась, или упрашивала, или заклинала своих богов: я не знала, о чем пелось. Неожиданно я очнулась, почувствовав, что кто-то стоит за плечом. По инерции я обернулась.
В его глазах цвета густого чая отражался огонь. На нем была изношенная, но хорошего качества куртка. Еще он носил шляпу с эмблемой, которую я уже отдала жрице, – эмблемой Инар. Вблизи его лицо оказалось вытянутым, желтоватого цвета, как выточенная свеча, с длинными желтовато-коричневыми волосами. Последний раз я видела его на вороном тоупе: его преследовал маг из Изнесса.
– Ты спас меня, – сказал он. В голосе звучало недоумение. У него был низкий голос, шелковый и одновременно свистящий, как бритва. Так говорили на равнинах. – Почему?
– Не люблю Изнесс.
– А как же отели? И магазины?
Я инстинктивно наклонила голову, хотя маска и так спрятала мою улыбку:
– И то, и другое паршиво. В отеле легко подцепить вшей, магазины слишком дорогие. А их маги еще хуже.
– Кстати, наш общий знакомый жив. К сожалению. Потребуется арбалет, или яд, или их собственные заклятия, но никак не дротик, чтобы доконать его. Но это все равно было очень мило. И бескорыстные поступки всегда меня напрягают.
– И меня. Поэтому я никогда их не совершаю. Что ты такого натворил, чтобы за тобой гнались так упорно? Ты путешественник? Ведь ты не из Племен, хотя и носишь их эмблему.
– Ну, – произнес он, – я и в самом деле путешественник, а что касается эмблемы – это долгая история. Будь мы в Скарлайте, я предложил бы продолжить знакомство за кружечкой чего-нибудь покрепче. Но здесь…
– Племена не пьют алкоголь. Если только ты не любитель перебродившего молока тоупа.
– Вот поэтому я захватил с собой фляжку.
Мы оба решили, что лучше подождать до конца церемонии, а потом вернуться в шатер и разлить по стопочке. Я нервничала. Могла поклясться – он флиртовал, и это было проблемой. Вне зависимости от того, признал ли он во мне женщину или принимал за мужчину. Ни та, ни другая перспектива не обнадеживала. Я старалась не выходить из тени, следила, чтобы маска не сползала, хотя я пила немного, а спасенный мужчина не спускал с меня глаз все это время.
Он так и не назвал своего имени, да это и не требовалось. Его звали Дэйр-Преграда-Ночи. Он был единственным, кто вернулся из-за Преграды Ночи на далеком севере, огромного ледника, отделяющего равнины от Хеза. Или, по крайней мере, единственным, кто вернулся живым. Он притащил оттуда пленника со странным черным цветом кожи, с золотыми глазами, который пожил некоторое время, прежде чем выдал свои секреты магам Кадрады. Я видела их обоих во дворце лорда Халса, и, как я уже говорила, наши дорожки пересекались еще раньше. Дэйр охотился на людей, как и я, и еще кое-чем промышлял. Такого не обведешь вокруг пальца, и я не знала, получилось ли у меня.
Мы обсуждали Скарлайт и Кадраду довольно раскованно, как бывает у случайных спутников. В конце концов он сказал:
– Я знаю тебя, это точно.
Я пожала плечами:
– Возможно, мы встречались во время странствий. Ты тоже кажешься мне знакомым.
– Меня-то много кто знает, – произнес он, как будто в этом нет ничего удивительного.
– Может, мы и встречались. Но ты так до сих пор и не назвал себя.
Он осклабился:
– Это и к лучшему. Так нет причин бояться меня.
– Многие и обо мне такого мнения, – я поднялась на ноги. – Уже поздно, а завтра предстоит дальняя дорога.
Он глянул на меня с некоторым любопытством:
– Куда ты держишь путь?
– В Койин.
– Племена недолюбливают путешественников.
– Именно поэтому я заплатил за безопасный проезд.
– Они не пользуются деньгами.
– А я ничего и не говорил про деньги.
Он рассмеялся:
– Думаю, ты уже был здесь раньше.
– А ты? Ну, конечно, с этой-то эмблемой.
– Я? Я побывал всюду, – он склонил голову набок, разглядывая меня сквозь прядку, упавшую на глаза. На его длинном лице отразилось некоторое любопытство, как будто он не ждал согласия. – Не ищешь спутника на одну ночь?
– А ты непривередлив. Даже не видел моего лица.
– Как ты и сказал, я непривередлив.
– К сожалению, недавно я дал обет безбрачия, – произнесла я.
Он опять рассмеялся:
– А ведь ты-то точно разглядел  мое лицо. Ну что ж, придется тебе поверить – так будет спокойнее.
Я кивнула, а затем добралась до шатра, который определила мне жрица. Не люблю шатры. Там небезопасно, и большую часть ночи я дремала, держа клинок на коленях. На всякий случай. Но Дэйр, видимо, принял мой отказ без обиды. Я знала, что он не сможет развлечься ни с кем другим: Племена ужасно церемонны в этих вопросах, но он не побеспокоил меня.
А утром, проснувшись, я обнаружила жрицу, сидящую перед моим шатром.
– Из-за той девушки, которую ты встречал, – начала она без всяких церемоний, – ты нужен мне для предсказания.
– Ну ладно, – произнесла я. Солнце только-только показалось из-за горизонта. – Что ты задумала?
– Нужно пройти к пруду предсказаний.
– А если я не захочу?
– Тебе ведь все еще нужен безопасный проезд до Коийна, верно? – Она сердито посмотрела на меня. – Я могу изжарить любого мужчину за семь шагов.
– Весомый аргумент. Однако мне хотелось бы сначала выпить чаю. – Я была не в лучшем расположении духа.
– Предсказания лучше делать на голодный желудок, – сказала она без тени улыбки.
Пруд находился в лесу. Туда вела звериная тропа. Мы сели на берегу у черной зеркальной воды. Прохладный и влажный воздух поднимался над зарослями папоротника. Красная земля, зеленая листва… все напоминало мне Хафиру.
– Что от меня требуется?
Жрица разожгла что-то в небольшой курильнице, качавшейся на бронзовой цепочке. От дыма с резким запахом я закашлялась. Он напомнил один из южных парфюмов, которые разносятся в душном воздухе.
– Закрой глаза, – сказала жрица. Я повиновалась, хотя и не слишком ей доверяла. Я почувствовала теплое дуновение вокруг глаз, на единственной открытой части лица. Дым просочился под маску, проник внутрь, в горло, и против своей воли я начала расслабляться, чувствуя себя все более вялой. Неожиданно перед взором возникло длинное, бледное лицо Дэйра-Преграды-Ночи.
– Нет, – сердито зашипела жрица. Появилась новая картинка: девушка с зелеными глазами и волосами оттенка марсианской земли. Жрица удовлетворенно выдохнула:
– Она. Хафира.
Девушка казалась грустной. Она рассматривала что-то, лежавшее у нее на коленях, – хрустальный шар, внутри которого плясала искорка, похожая на язычок пламени. Свет лампы освещал ее плечи, на ней было охряно-желтое прозрачное одеяние. А лицо так же прекрасно, как и в моих воспоминаниях: те же овалы, гармоничная симметрия и эта быстрая, яркая улыбка. Рабское клеймо белело на ее плече, и жрица, увидев его, воскликнула:
– Осквернена!
Но мы с ней, в конце концов, встретились в доме удовольствия. А там отнюдь не монастырь.
– Это в прошлом, – уверенно произнесла жрица, – сейчас ее там нет.
Мы ступили на опасную тропу. Я не хотела, чтобы эта женщина проникла мне в голову и обнаружила, что именно из-за Хафиры я здесь, что меня послали вернуть ее. Что… Словом, я вообще не хотела впускать ее в свою голову, и мое терпение истощилось.
– Разве? – спросила я со слегка наигранным удивлением.
– Попытайся увидеть, где она сейчас.
Дым стал еще более едким. Вопреки своей воле я всмотрелась в темноту и увидела девушку. На этот раз на ней была черная кожаная дорожная одежда. Хафира сидела возле потухшего очага. Но она была все той же, как и в Кадраде, – девушкой, при виде которой мгновенно разгоралось желание.
– О-о-о, – произнесла жрица, – я знаю, где она.
– Где же?
– Достаточно. – Дым неожиданно пропал, и я, открыв глаза, заморгала.
– Почему ты выбрала меня для предсказаний? – спросила я. Я не знала даже, поняла ли она, что я – женщина.
– Для этой цели подходит чужак, даже мужчина. – А вот и ответ. – В Племенах придают слишком большое значение предрассудкам. – Она поднялась и благодарно кивнула: – Теперь можешь идти. У тебя будет безопасный проезд до Койина. За следующим гребнем найдешь селение. Отдашь им это. – Она вручила мне медную монетку с символом. – Они дадут взамен другую. Таким образом, если удача не покинет тебя и по дороге не встретится слишком много диких зверей, ты доберешься до Койина живым.
В ее словах сквозило презрение.
Я оседлала тоупа и выехала без промедления. Мы с Дэйром-Преградой-Ночи больше не виделись. Но с полдороги к деревне я развернулась и направилась к лесу. Шла обратно по собственным следам почти до самых шатров. Жрица разговаривала с двумя воинами. Оседлали тоупов, и она уселась позади первого всадника. Они поскакали на северо-запад. Я последовала за ними.
Через несколько часов мы забрались уже высоко в горы, и морозец стал ощутим. Я держалась далеко позади, но, поднявшись на гребень, увидела, что они спешились и стояли почти прямо подо мной. Развалины были настолько древними, что я не сразу поняла: передо мной остатки башни. Я придерживала тоупа, наблюдая за разыгрывавшейся пантонимой. Жрица вышла из башни, размахивая руками. Видимо, она обвиняла воинов в чем-то. Пошумев, они оседлали тоупов и уехали. Я подождала, пока они не скроются из вида, и, заинтригованная, спустилась к руинам.
Внутри все было как в видении. И никаких признаков Хафиры. Пепел в очаге лежал ровно, как мне показалось сначала. Затем я пригляделась. На пепле кто-то нарисовал несколько символов. Большинству людей, незнакомых с секретным языком рабов Кадрады, они показались бы отпечатками птичьих лапок или следами когтей хищника. А для меня это было послание.
На северо-запад, затем на запад. Утёс под звездой. 
Быстро разобрав надпись, я осмотрела руины. Хафира была здесь не одна. С ней был еще кто-то. Мужчина, как стало ясно по следам. Кто-то справил малую нужду у стены: она еще была немного влажной. Я встала на колени и принюхалась. Не южанин, кто-то другой… Это не могли сделать воины жрицы – след был бы свежее. И он был слишком высоко на стене, поэтому не мог принадлежать женщине. Значит, кто-то еще точно едет с Хафирой, и он не знает языка рабов.
Кто-то из Изнесса? Или Дэйр опередил меня?
Что ж, эту загадку я была намерена отгадать. Осторожно выйдя наружу, я взобралась на тоупа и галопом помчалась на запад.
Через некоторое время у меня появилось ощущение, что за мной следят. Мимолетный запах, пронесшийся в воздухе, взгляд на затылке, но ничего конкретного. Если за мной и следят, то вероятных кандидатов всего двое: маг и Дэйр-Преграда-Ночи. Но у меня был не такой уж и богатый выбор. Если я начну запутывать следы, преследователь все поймет, а у меня слишком маленький шанс оторваться от него: на своем светлом тоупе я была заметна, словно луна на ясном небе. Указание было не слишком точным, однако, проехав еще немного, я поняла, что Хафира имела в виду. Единственный путь на запад лежал через узкий каньон между отвесными скалами, который вел к заходящему солнцу. В конце него, куда я попала уже к сумеркам, была отвесная скала, прямо над которой висела Звезда любви. Увидев это, я улыбнулась под маской и пришпорила тоупа двинуться под скальный навес. Тут-то я с него вдруг и слетела. Я упала с высоты десяти футов с высокой горбатой спины и ахнулась в пыль. Тоуп шарахнулся в сторону и ускакал прочь. Я знала, он не уйдет далеко: вернется, как только проголодается. А я осталась валяться.
Я почуяла, что кто-то подошел совсем близко. Пронесся запах тоупа, и тень упала на мое лицо. Легкий звук шагов, а затем удар ногой под ребро. И тут мою маску сорвали. Я чувствовала, что мои волосы распустились и волной упали на землю. Я не шевелилась и все еще лежала с закрытыми глазами. Он ничего не сказал, но удивленно рассмеялся. И снова пнул меня сапогом. Так и не получив никакой реакции, он поднял меня и положил на спину тоупа. Тут-то я и достала его ногой в висок.
Сильные ноги – одно из преимуществ профессиональных танцоров. С открытым ртом он так и упал на землю. Я спрыгнула прямо на него со спины тоупа и еще раз ударила для профилактики. Тут-то я его и разглядела: длинное лицо и желтовато-коричневые волосы, разметавшиеся в пыли.
– Дэйр-Преграда-Ночи, прими мои извинения, – воскликнула я почти искренне.
Я связала ему руки за спиной, хотя и считала, что он отключился. Но я не собиралась оставлять ему возможность провернуть этот же трюк со мной, поэтому на всякий случай стоило связать хотя бы руки. Он был слишком тяжелым, чтобы пытаться взвалить Дэйра на его собственного озадаченного тоупа, поэтому я оставила противника лежать и снова нырнула под скальный навес, спускаясь в каньон. Я встряхнула маску и нацепила ее. Спускаясь, я встретила своего тоупа, бредущего обратно. Уже почти стемнело.
– Постой пока тут, – сказала я тоупу и зацепила упряжь за выступ в скале. Потом отправилась искать ту, которую я рассчитывала найти. И нашла ее.
Предки Племен или те, кто жил здесь до них, некогда сделали ужасную глупость. Не знаю точно какую. Отравили атмосферу или окислили почву тысячи лет назад. Это заставило их на время забраться в горы, прятаться в скалах от убивающего все живое холода. Эти тоннели можно было обнаружить, их используют во время зимовок. Ближайший вход можно найти за каменной круглой дверью. Этот был наполовину завален здоровым валуном. Я толкнула его, выбрав точку для поворота, и вошла внутрь. Двинулась вниз по коридору. До меня донесся аромат духов, который был мне так знаком, еще запахи пота и дыма. Они становились все явственнее.
Хафира лежала, свернувшись калачиком, под грудой меха. На ней все еще был тот дорожный кожаный костюм. При виде меня она ахнула. И, оценивая новую угрозу, глубже зарылась в меха.
Неторопливым движением я сняла маску, наблюдая, как меняется выражение ее лица.
– Занейда Мир, – выдохнула она. – Так далеко от Кадрады. Я не думала, что настолько дорога тебе, – ее широко раскрытые глаза цвета свежей листвы были полны удивления, – и именно ты меня отыщешь…
– Твой господин щедро заплатил.
– Что ж, это честно, – быстро произнесла она, вставая.
– Где он? Маг? – спросила я.
– Ушел искать мою тетю, – ответила Хафира. – Не знаю, когда он вернется. Я пыталась сбежать, но не смогла открыть дверь.
– Нужно уходить.
Поднимаясь по туннелю, я спросила:
– Он насиловал тебя? Этот маг?
– Нет, – наши глаза встретились.
– Как все произошло?
– Он забрал меня из дома удовольствия. Мы спали до этого, – она произнесла это без какого-либо стыда, как будто то, что было между нами, ничего не значило. Возможно, подумала я с горечью, она права.
– Он околдовал меня и вывел из дома удовольствия Халса через подвалы. Сначала я подумал, что он повезет меня на рынок рабов в Изнесс. Но вместо этого мы притащились сюда. Хотел получить что-то от Племен, используя меня как козырь для торга, – она умолкла. Погрустнела, а выражение лица стало одновременно делано серьезным и лукавым. Она погладила меня по руке. Прошептала:
– А что ты  собираешься со мной делать?
– Вернуть в Кадраду.
Приготовившись к сопротивлению, я нащупала в кармане пузырек со снотворным. Он мог мгновенно усыпить ее на довольно длительный срок. Но она воспрянула духом:
– Превосходно! Мы обе в выигрыше. Ты получишь свое вознаграждение, а я вернусь в дом удовольствия. – Она рассмеялась, увидев мое выражение лица. – Ты же не думала, что я хочу остаться здесь , правда? Сидеть запертой в душном шатре, рожать детей одного за другим, слушаться тетю, и все из-за какого-то дурацкого старого предсказания? Или зимовать в пещере, как эта, и не выходить наружу даже справить нужду целых шесть месяцев, потому что нос превращается в сосульку, и жить на высушенном мясе улсусов? Нет, спасибо.
Она умолкла на время.
– Я думала, тебе уже приходило в голову, что роль женщины у Племен не слишком-то значительна, верно? Да знаешь ли ты, что, когда меня увезли из Холодных Пустынь, лучшего я и представить не могла. В доме удовольствия у меня есть возможности . Конечно, лорд Халс хочет вернуть меня, но через четыре-пять лет я состарюсь. Они назначат мне пенсию – так было с другими женщинами. Я организую свой дом удовольствия. Знаю, несколько девочек были бы рады на меня работать, да и у самой будут постоянные клиенты, – ее взгляд был задумчив. – Мое заведение будет на берегу Большого канала, где повсюду все эти милые садики и рестораны на каждом углу. Я уже все обдумала.
– Понятно, – очень тихо произнесла я.
– Итак, – Хафира подпрыгнула на месте, – когда мы отправляемся?
– Прямо сейчас, – ответила я.
Я надеялась, что Дэйр еще не пришел в себя. Все усложнилось, потому что тело, лежавшее в пыли, исчезло. Это вдвойне усилило мое желание поскорее отправиться в путь. Дэйр отвязал моего тоупа, но тот не ушел далеко. После минутной паники я увидела его, пробирающегося между скал с видом оскорбленного достоинства. Хафира шла пешком, видимо, с самых предгорий и была счастлива ехать верхом. Нам пора было убираться подальше от Племен и держать путь на юг.
Хотя я и держала в голове то, что Дэйр пропал, но все равно недостаточно внимательно смотрела по сторонам.
Когда мы проезжали через каньон, звездная ночь развернулась во всю ширь. Краем глаза я заметила мага из Изнесса, когда он неожиданно выскочил из-за края уступа. Хафира пронзительно закричала, а я, парализованная, свалилась с тоупа и ударилась об землю через несколько секунд второй раз за день. Так я и осталась лежать. Маг легко, как птица, перепрыгнул со скалы на спину моего тоупа. Проклятия Хафиры вдруг смолкли. И они поскакали вниз, скрывшись за поворотом.
Прошло довольно много времени, прежде чем я очнулась и заметила перед собой пару сапог.
– Так-так, – услышала я голос Дэйра-Преграды-Ночи, – смотрю, карма не замедлила отметить тебя своей печатью. Как иронично.
Он наклонился, что-то холодное и мокрое коснулось моей шеи, и внезапно паралич пропал.
– Пора мне избавиться от разрушительных порывов к сочувствию! Ничего хорошего из этого никогда не выходит… Особенно после того, что ты уже сделала.
Дэйр помог мне встать. Его запястья были все в ссадинах.
– Спасибо, – пробормотала я. Не сказать, чтобы я была сильно сконфужена, но некоторое замешательство, которого я хотела бы избежать, все же присутствовало. Не знаю, откуда во мне это смятение, должно быть, это профессиональное.
– Ну и где же она? Девочка?
– Ее захватил маг из Изнесса.
Дэйр выругался:
– Так я и думал. Вот урод! Тебе заплатят за ее поимку?
– Да. А тебе?..
– И мне тоже. Она понравилась одному лорду в Кадраде. Конкуренту Халса. Да, теперь-то я понял, кто ты. Мужчина Зейн, или женщина Мир. Я видел тебя в доме удовольствия Халса. Ты танцевала. Помимо всего прочего.
– Не думаю, что это имеет значение.
– Вместе у нас больше шансов выследить ее. И я не хочу, чтобы ты путалась под ногами. Плюс у меня свои счеты с этим магом.
– Как великодушно. Я тоже знаю этого мага. И у меня  есть с ним счеты. Конечно, ты можешь просто убрать меня с дороги.
Дэйр, кажется, обиделся:
– Нет, я так не работаю. А с деньгами разберемся позже.
Я-то понимала, что он не собирается со мной делиться. Просто он хотел держать меня на виду и воспользоваться помощью при случае. Меня пока это тоже устраивало.
Я села на вороного тоупа позади Дэйра, и мы шли по следу до самого края равнины, но затем след исчез. Тоуп остановился, в нерешительности вертя головой из стороны в сторону. Так как маг увел моего тоупа, я задумалась, куда же он дел своего. Может быть, эта полуящерица бродила где-нибудь поблизости.
– Пожалуй, стоило бы остановиться на ночлег, – философски произнес Дэйр.
– Я по-прежнему не ищу «спутника».
– Оказалось, ты женщина, и теперь-то и я не настаиваю.

Мы по очереди стояли на часах. Была довольно тихая ночь, только с равнины доносились отголоски какого-то праздника у Племен. Дэйр разбудил меня на рассвете, вручил мне чай в кожаной кружке и сообщил, что мы выдвигаемся. Недолго думая, я согласилась. Мне хотелось как можно скорее покинуть земли Племен. Если жрица, тетя Хафиры, узнает, что мы еще здесь, она пошлет за нами погоню.
К вечеру мы заехали довольно далеко на запад и вернулись в Скарлайт. Я и не думала, что так сильно скучала по нему. Не то, что по Холодным Пустыням.
Еще было не поздно, когда мы нашли бар и сели в угловую кабинку. По моим расчетам, маг, заключив сделку с тетей Хафиры, мог вернуться в Скарлайт. Если он жив, конечно. Как бы то ни было, я смирилась с тем, что Хафиру больше не увижу. А сейчас хотела хорошенько вымыться и напиться.
– А ты симпатичная, когда отмоешься от грязи, – сказал Дэйр, когда я вернулась. Я стиснула зубы. Зейн, скорее всего, привлечет меньше внимания, чем Занейда, поэтому я надела маску, и его замечание задело меня.
– Я думала, тебе не нравятся женщины.
– Некоторые нравятся, но не секс с ними. – Он оглядывал мужчин в баре.
– Разнообразие не повредит.
– Может быть, – недовольно отозвался Дэйр. Он налил мне бокал илльтианского белого и смотрел, как я пью. Если он хотел меня отравить, он бы сделал это уже сто раз.
– А ты много всего попробовала.
– Какой наблюдательный.
– Я-то более постоянен. С младых ногтей – наемник. Пошел по стопам дяди.
– Ты из Кадрады?
– Я много откуда. А родился в деревне, в пустыне. У меня не было даже имени, только короткое прозвище. Я сбежал на баржу, идущую по Большому каналу, и уже не вернулся. А ты?
– Из Кадрады, но родителей никогда не знала. Растили при дворе, много кто, а затем попала в храм танцовщицей. Соблазняла аристократов. Довольно неплохая работа.
И позволяла заниматься поэзией, но об этом я умолчала, чтобы Дэйр не счел меня совсем неопасной.
– Но это легче, чем быть наемником.
– Отнюдь. Как бы то ни было, хотелось посмотреть мир. – Я пыталась философски отнестись к истории с Хафирой, но никак не получалось. Вот почему нельзя мешать бизнес и личную жизнь.
Дэйр пристально изучал что-то за моей спиной, но мне не хотелось привлекать внимание к себе, оборачиваясь.
– Понимаю.
– Неплохое вино, – воскликнула я. – Хочешь еще?
Его внимание все еще было сосредоточено на другом конце комнаты.
– Как скажешь, приятель, – свободной рукой Дэйр нарисовал несколько символов на поверхности стола: северо-запад, уходим.  Затем он поднялся. – За кухней есть черный вход.
Через него я и вышла, а Дэйр – через главный. Я миновала грязную заднюю комнату, где кто-то мыл кастрюли. Посудомойка даже не подняла головы. Видимо, привыкла. Незамеченная, я быстро прошла переулок и встретилась с Дэйром, который стоял в тени поодаль.
– Они здесь. По крайней мере, маг.
– А ее ты видел? Почему он привез ее сюда, а не оставил Племенам?
– Не знаю. Переговоры на нейтральной территории? Или, может быть, он решил, что так безопасней: он знает, что мы тоже в игре. Я видел только его. Думаю, нас он пока не заметил. Но не уверен.
– Не видел, куда он направился?
– Нет.
– Я хочу вернуть своего тоупа, – сказала я ему. Мы решили поискать в городских конюшнях, и уже во второй, примыкавшей к дешевой гостинице, обнаружили моего тоупа. Он приветливо замычал, когда увидел меня, оторвался от корзины с теплыми внутренностями и обдал зловонным дыханием. Дэйр сказал, что это мило. Я не удостоила его ответом. Мы поднимались по черной лестнице с оружием наготове. Дэйр вытащил из кармана пузырек, открыл его и швырнул в угол. Через несколько секунд оттуда повалил дым, просачиваясь под двери постояльцев.
– Пожар! – крикнул Дэйр, добавив паники.
Мы подождали, пока кругом не завопили и не стали выскакивать в полуодетом виде. Однако в дальнем конце коридора одна из дверей оставалась плотно закрытой. Пробираясь сквозь клубы дыма, я подбежала и выбила ее ногой.
Маг стоял у окна, пытаясь распахнуть ставни.
Я сразу увидела Хафиру. Во рту у нее был кляп, а руки связаны за спиной. Я разрезала путы, а Дэйр выстрелил из арбалета в мага, но тот увернулся. Я уже стояла, целясь дротиком в лицо магу, но в этот момент в комнате раздался треск, как при заклятии.
Оно настигло меня и должно было, видимо, уничтожить, но вместо этого горячая волна, накрывшая меня, не причинила никакого вреда. Раздался яростный вопль – это была жрица, тетя Хафиры. Она стояла в дверном проеме с озадаченным выражением лица, вытянув руку вперед. Маг хрипло расхохотался:
– Так всегда с женскими чарами!
Я могу изжарить любого мужчину за семь шагов.  Будучи поэтом, мне следовало внимательней относиться к фигурам речи, особенно на других языках.
Теперь маг простёр руку вперед. Дэйр прижал меня к земле, схватив за талию и прикрыв собой.
Зеленый и синий разряды пронеслись навстречу друг другу над моей головой, как кометы. Резкий крик, проклятие со стороны Хафиры, а затем только звенящая тишина, как бывает после громких взрывов. Тяжесть тела Дэйра исчезла, он поставил меня на ноги. Выжженный силуэт мага остался на стене. Судя по всему, гнев жрицы усилил это  заклятие. На пороге распростерлось безжизненное тело инарской жрицы. Створки ставень еще не до конца распахнулись, а Хафира уже выскочила.
Вскоре оказалось, что она ускакала на моем тоупе. Нетрудно догадаться куда: ее ждали Кадрада, приличные рестораны и будущее, полное возможностей. Можно было бы погнаться за ней, но меня не оставляло ощущение, что свою свободу она заслужила.
Потом, когда-нибудь потом я вернусь в Кадраду. Возможно, разбогатевшей. На что-то я еще надеялась.
Вслух же я заявила, что поимка Хафиры оказалась слишком хлопотной. А мы с Дэйром разделили добычу по гендерному признаку: он забрал оставшиеся от мага кошелек и яды, а я, обыскав тело жрицы, обзавелась поясом с деньгами и бусинами, которые вытащила из ее волос. Затем мы сбросили тело в Исс и заплатили побольше хозяину гостиницы за молчание. Даже за вычетом непредусмотренных расходов, за очередной бутылочкой илльтианского белого мы рассудили, что остались не внакладе, получив немного больше, чем награда за поимку.
– Конечно, – мрачно произнес Дэйр через пару часов, – упускать добычу не слишком хорошо для репутации.
– Верно. Но ведь, по крайней мере, нас никто не заставляет возвращаться в Кадраду с пустыми руками. Впрочем, север благоприятно скажется на здоровье, – я помнила воинов жрицы. Дэйр задумчиво крутил бокал в руке.
– Я подумывал об Илльте. Там прекрасно в это время года. К тому же делают отличное вино.
Я улыбнулась:
– Не ищешь спутника для дальней дороги?
– А ты непривередлива. Хотя я припоминаю, что у тебя больше нет тоупа.
И на следующее утро я снова покидала Скарлайт на вороном тоупе Дэйра. В спину меня подгонял джхарейн, деньги звенели в кармане, а передо мной смеялись девичьи глаза цвета свежей листвы.

Говард Уолдроп

Говарда Уолдропа по праву считают одним из лучших авторов научно-фантастических рассказов, присвоив ему титул «завзятого чудака своего поколения», который пишет, виртуозно импровизируя по ходу дела. Его знаменитые «Гадкие цыплята» получили в 1981 году и «Небьюлу» и «Хьюго» одновременно. С тех пор созданное писателем было объединено в пять сборников: «Howard Who?», «All About the Strange Monster of the Recent Past: Neat Stories by Howard Waldrop», «Night of the Cooters: More Neat Stories by Howard Waldrop», «Going Home Again» и «Dream Factory and Radio Pictures» (последний сборник доступен теперь и в бумажном виде, а не только в электронном для загрузки онлайн). Кроме того, есть сборник произведений, написанных им в соавторстве с рядом других писателей – «Custer’s Last Jump and Other Collaborations». В соавторстве с Джейком Сандерсом он написал роман «Техасско-израильская война 1999 года», два романа – «Them Bones» и «A Dozen Tough Jobs» – в одиночку, так же как и книжицу «A Better World’s in Birth!». Сейчас он работает над новым романом под рабочим названием «The Moone World». Последняя завершённая работа – ретроспектива собственных рассказов «Мир никогда не станет прежним: избранные рассказы 1980–2005». Прожив несколько лет в штате Вашингтон, Уолдроп недавно вернулся в родной Остин в Техасе, что было воспринято местным населением с неприкрытым энтузиазмом.
У нас на Земле весьма популярны исторические реконструкции, когда тысячи людей разыгрывают битвы гражданской войны и прочих сражений, но Уолдроп представляет нам реконструкцию иного рода: он описывает путешествие по марсианским пустыням на исторически точной копии колёсного буера – слимшанга к источнику всей жизни.

Говард Уолдроп
Свитки со дна Мертвого моря
(Реконструкция в 1981 году путешествия Уда на слимшанге из Тарсиса к Солис Лакусу Джорджем Уитоном, четвёртая волна переселенцев на Марс)

Вот я стою холодным утром возле самой точной копии слимшанга , на которое оказалась способна земная наука: поликарбонаты и (земные) искусственные материалы вместо упрочнённых растительных волокон и покрытия из кож давно вымерших животных. Вид у него стремительный, вероятно, вышел он даже быстроходнее любого исторического слимшанга, но уж что есть, то есть.
Точно недостаёт только набора шестерён, передач, пластин, зубцов и выступов, которые создавали при движении своеобразную мелодию. Марсиане называли это «идти полным тоном», потому что воспроизведение было механическим, как в музыкальной шкатулке, и чем быстрее бежал слимшанг – тем бодрее была игра.
Вместо этого я захватил закольцованную магнитофонную запись мотива начала 1960-х «Марс-выкрутас».
Вполне подходящая вещь.
Я собираюсь повторить на этом воссозданном слимшанге маршрут (если не сами происшествия и переживания) знаменитого путешествия Уда из Тарсиса к Солис Лакусу.
Это самый известный травелог из имеющихся у нас (по многим причинам).
Уд был первым вдумчивым комментатором изменений, которые претерпевал Марс на протяжении весьма долгой жизни путешественника. Факт изменения отмечался и другими, но не процессы, приведшие к ним. Помимо того, классическим повествование Уда сделала удачная передача его личных переживаний.
И вот тем холодным утром я пожал руки троим вышедшим меня проводить из-под временного купола возле Поселения № 6 (которое, подобно многим другим, претендует на переименование в Лоуэлл-сити).
Мы немного поболтали, после чего мне на ум пришли слова Уда: «Существо обязано делать то, что должно».
Поэтому я забрался в свой высокотехнологичный слимшанг, поднял парус, помахал рукой провожающим (которые уже потянулись назад под спасительный купол, где можно было свободно вздохнуть) и направился на запад, подпрыгивая под звуки «Марса-выкрутаса» на розоватых дюнах.

Представьте себе Уда марсианским подобием Смита – Капитана Парусного Фургона, что носился некогда по прериям.
Уд начал свой путь из Тарсиса (с вулканического плато) к Солис Лакусу (до его рассказа – неопределённому месту откровения) и записал впечатления о приятной по марсианским меркам (как нам представляется) краткой прогулке на эквиваленте гоночного буера (каковыми была большая часть слимшангов, а уж Удов – наверняка; если не по материалам, то по изяществу обводов, полагаю, он приближался к моему).
Выбор Удом времени путешествия – зима – был необычным. Зимой существенно холоднее, и направление ветра предсказать труднее из-за опоясывающих всю планету пылевых бурь. Встречаются рассказы о зимних и весенних поездках, но чаще всего в путешествие отправлялись в середине марсианского лета, когда температура поднималась выше точки замерзания воды.
Традиция странствий сохранилась с более древних времён (а с ней вместе и конструкция слимшанга). Никому не приходило в голову отказаться от неё.
Почитание традиций марсиане ставят во главу угла. Но это естественно, если речь идёт об обычаях, сохранявшихся на протяжении 10–15 миллионов лет (вопрос пока не получил однозначной трактовки).
Не сомневаюсь, в будущем при чтении моего рассказа о повторении путешествия Уда читатель не преминет указать на самоуверенность предков-землян, разбрасывающихся упоминаниями больших временных периодов, порой промахиваясь едва не втрое, о чём едва упоминается в примечаниях.
Уд пишет: «Погода чудесная (для этого времени года). Пески почти без камней и неподвижны. Объехал два или три намечающихся оврага. Дотемна шёл без происшествий. За весь день наблюдал лишь одно существо, перемещавшееся пешим ходом вблизи отдельно стоящего жилища на поверхности. Спустил парус и застегнулся на ночь. Очень уютно».
Видел бы он эту местность теперь. Мне пришлось лавировать между скал размером с железнодорожный вагон, а «два-три оврага» превратились в глубокие борозды наподобие процарапанных ледниками на Северо-Западе США.
Уд жил, как мы полагаем, в самом начале Великой Бомбардировки (см. далее), перед крупными геологическими подвижками, поднятием щитовых вулканов и мощными ударами астероидов, в результате которых испарилась вечная мерзлота и возникли пиропластические волны, перекроившие и без того изменчивый облик Марса.
Миновав приметы маршрута первого дня пути, теперь подвергшиеся эрозии, я начал притормаживать, чтобы за день покрывать точно такое же расстояние, что и Уд: лишь раз за всё путешествие слимшанг Уда – совершенно замечательное сооружение – быстрее преодолел участок пути по менее сложному (в его дни) рельефу. Если не считать попадающихся время от времени внушительного размера скал, дорога теперь постоянно шла под уклон с плато Тарсис.
Я устроился на ночь, сообщив о своём местонахождении в Центр, пронаблюдал закат солнца (весьма стремительный в тех краях) и пролёт одной из быстролетящих марсианских лун. А затем, как и Уд многие тысячелетия назад, заснул.

День второй

Уд писал, что в прежние дни путешествие было бы существенно легче, потому что слимшанги тогда часть пути преодолевали «в иной среде», то есть по воде. Он сожалел, что уже нельзя, начав движение по земле, большую часть дня скользить по воде, прежде чем снова вернуться на сушу.
Уду (и мне тоже) приходилось объезжать высохшие каналы. Во времена Уда в некоторых ещё оставался лёд на поверхности, в отличие от водной глади озёр во времена его предков. Теперь же и лёд испарился. Остались лишь высохшие русла, по которым двигаться совсем несладко. Мне раз показалось, что, налетев на особо крепкий камень, я повредил колесо (есть запасные, но замена в походных условиях – дело непростое), но обошлось.
Одним из первых Уд заметил, что воздух становится разреженнее. Последствия отмечались и другими авторами, но объяснялись иными причинами. Скажем, утратой жидкой воды. У слимшангов паруса прежде были совсем невелики, ко времени Уда их площадь увеличилась вдвое, а моя реконструкция уже на 7/10 состоит из паруса, и того бывает недостаточно.
Именно на второй день путешествия Уд наблюдал падение астероида на горизонте.
Цитирую: «Вдруг над горизонтом поднялся столб пыли и пара на целый критоп  (пять миль) в высоту. Кругом сыпались обломки. Пришлось дополнительно уравновесить слимшанг и подобрать парус, чтобы избежать падающих с неба камней и объехать множество недавно упавших. Облако висело в небе до самого заката, а возможно, и дольше».
Вижу и сегодня напоминания о наблюдавшемся Удом катаклизме, а также о ряде последующих, включая цепочку замёрзших кратеров справа по курсу. Помимо осколков, тогда образовались щитовые кратеры, а позднее – выросли конусы вулканов, которые действуют до сих пор.
То есть теперь передвигаться стало ещё сложнее, чем тогда.
Составить некоторое представление о тектонических процессах времён Уда можно по его упоминанию (в более раннем повествовании) Олимпиа Монс как «новой возвышенности».
Вот так и продолжал Уд свою зимнюю прогулку, и что небо рушилось и на горизонте росли горы, этому ничуть не мешало.

* * *

Лишь по стечению случайности звучание имени Уда совпадает с названием турецкой лютни. (Если я правильно помню, есть даже такой альбом, выпущенный компанией «Пиквик рекордс», «Мастера уда об Уде» с записью музыки, вдохновлённой его путешествием, а среди исполнителей, говорят, были Лу Рид и Глен Кэмпбелл. Впрочем, разыскивать его я не стал, поскольку, по свидетельству тех, кто имел такое удовольствие, «вдохновения никакого не чувствовалось».)
Третий день у нас обоих прощёл без особых происшествий, слимшанг катился под гору. Ночь прошла тоже непримечательно. Уд об этом даже не упоминает.
На четвёртый день мне пришлось повозиться с парусом, а вот у Уда было беспокойство иного рода.
Его нарратив носит описательный характер. Пожаловавшись на низкое качество употребимых в пищу растений, которые ему удалось раздобыть на завтрак (он и раньше сетовал на вырождение флоры), и высказав предположение, что на обед вряд ли удастся раздобыть чего-либо получше «реденького мха», он пишет в тот день: «Вопреки тому, что стоит зима и всему моему предыдущему опыту, то, что со мной происходит, весьма напоминает грексование ».
Что ж. Грексования я не испытывал (насколько мне известно, никому из людей этого не довелось пережить), но мне крепко досталось, когда я преодолевал серию длинных оврагов, потеряв ветер. Пришлось позорно вылезти из слимшанга и толкать.
Наконец мне удалось взобраться на плато, поймать ветер и быстро набрать скорость, двигаясь дальше к Солис Лакусу.
Я оставил Уда уверенным: то, что с ним происходит, – вряд ли грексование. После некоторых наблюдений навигационного свойства следующее предложение в его рассказе может захватить читателя врасплох.
«Теперь у руля Бад. Поскольку ему ведомо почти всё, что знаю я, но он лишь учится пользоваться своими псевдоподиями, я дал ему возможность на собственном опыте постичь, до чего такая замечательная вещь, как слимшанг, может стать неуклюжей».
Бад? Кто это? Откуда он взялся? – спросит читатель.
Уд не удержался от шутки:
«Наблюдаю, как он старается объехать каждый камень и каждую дюну. Постепенно, с течением времени и с каждой преодолённой милей, его движения становятся увереннее. Как он напоминает меня в юности».
Вне всякого сомнения. Уд претерпел грексование (мейоз). Бад и был юным Удом.
Это единственный известный в марсианской литературе пример грексования (почкования) в процессе складывания нарратива. Обычно почкование происходило в жилище, среди собратьев по гнезду, и праздновалось ритуалом обмена блюдами, движимым имуществом и добрыми пожеланиями. Временем почкования чаще всего были весна или лето, а самому моменту отделения нового существа предшествовали непредсказуемая смена настроения, изменение пищевых предпочтений и агорафобия.
А Уд претерпел его зимой, без каких-либо предвестников, если не относить к этому страстное желание отправиться в путешествие на слимшанге. Очевидно, он отнёс свои телесные позывы на счёт именно этого устремления, сублимировав прочие.
Учёный по самой сути своей, он описывал перемены, произошедшие с ним:
«Вес мой уменьшился по сравнению с тем, который я имел в 393 года. Почкование в столь почтенном возрасте, без предвестников, да к тому же зимой удивило бы кого угодно, впрочем, как и меня самого.
Говорят, что Флимо из гнезда (Большого сырта) претерпел почкование в 419 лет, но отпрыск оказался нежизнеспособен и был ритуально поглощён на Фестивале Прощевания, а все собратья гнезда воздерживались от участия в общих мероприятиях, как положено, на протяжении года, после чего только снова смогли принять участие во Всегнездовом Собрании.
Бад мне представляется вполне жизнеспособным: за последние несколько часов его навыки управления слимшангом обрели элегантность, достигаемую столетним опытом у руля, и не скажешь, что он только что за него взялся.
Мы идём теперь полным тоном по плоскому дну прежнего моря, простирающемуся до самого (Солис Лакуса). Приятно любому Существу наблюдать, как уверенно его отпрыск стоит за рулём слимшанга».
До сих пор остаётся предметом дискуссии (по крайней мере, среди первой волны переселенцев на Марс), какое же событие произошло в том святилище, куда направлялись Уд с Бадом.
До Уда литературные сведения были противоречивы и довольно малоинформативны. (Земные антропологи при невозможности точно атрибутировать тот или ной артефакт обычно заключают, что он «очевидно, имеет глубокий религиозный смысл».)
«Что же случилось в неясном марсианском прошлом?» – задавались мы вопросом, прежде чем была обнаружена рукопись Уда. Был ли это некий феномен типа Фатимы или Лурда? Или же повторяющийся ритуал наподобие Элевсинских мистерий? Склонялись скорее к признанию уникальности, одномоментности этого события, однако огромной важности, чтобы воздействие его длилось миллионы лет. Чем бы оно ни было – это должно было быть что-то совершенно эпохальное. До Уда никто из Существ не упоминал о его сути. Оно, казалось, было вшито в них изначально, будучи общеизвестно, даже Баду через несколько часов от почкования, равным образом как и Уду в его 394 года.
Так и двигались они дальше по направлению к Солис Лакусу, и я вслед за ними (через три-четыре тысячи лет по их следам): я – радуясь за спутников из минувшего, Уд – гордый за своего отпрыска, а Бад, вероятно, переполненный счастьем существования и возможности править чудесным слимшангом, который бежал по угасающей планете, теряющей кислород, воду и тепло.

«Как и любой родитель гнезда, – пишет Уд, – я научил Бада, как лучше всего избавляться от продуктов жизнедеятельности поутру и как фокусировать его противотуманные глаза для различения дальних предметов. На освоение этих полезных навыков, которыми он будет пользоваться всю жизнь, у него ушло не больше нескольких минут».
И тут же следует наблюдение Уда-учёного: «Я заметил, что за последние два дня снег выпадал только сухой (замёрзшая углекислота), а обычный снег встречается лишь изредка. В отличие от времени наших родителей, когда редкостью был как раз сухой снег».
На следующий день их (и моего) путешествия цель должна быть достигнута – хотя и претерпевшая изменения с тех пор.
На старинных картах Марса Солис Лакус (Озеро Солнца) обозначалось как незаросшее светлое круглое пятно посередине более тёмной области, которую полагали орошаемой зоной, покрытой сплошной растительностью.
Теперь мы знаем, что тёмная область сложена плотным слоем вулканического пепла, а светлый круг – дочиста выметенная ветрами возвышенность.
Во времена Уда дно древнего моря в этом месте образовывало продолговатую складку, наподобие доисторического озера Бонневиль на Земле. По мере приближения к цели Уд писал: «Предки описывали величие (Древнего Горького Bitter Моря), накатывающего на берег амарантово-бирюзовые валы, чей блеск под солнечными лучами умиротворял после долгого дня у руля слимшанга. Теперь же глазу задержаться не на чем – впереди лишь пологий подъём».
Когда они выкатили на самую середину яркого Солис Лакуса, Уд зарифил парус.
Бад заметил:
– Здесь тихо, отец.
– Да, – откликнулся Уд, – потому что отсюда всё и началось.
– Ты здесь родился, отец?
Уд оглянулся вокруг.
– Мы все отсюда произошли, – сказал он и указал на небольшую возвышенность впереди. – Вот там упала с неба Скала Жизни. От неё все мы, живые существа, и возникли. В давние времена каждый год было принято возвращаться сюда на праздник У-Вау-жения в часть этого события, чтобы поразмышлять над смыслом всего сущего. Вот, должно быть, и гомон тут стоял, когда собирались вместе все гнёзда, когда кругом играла музыка.
– Тебе грустно, отец? – спросил Бад.
– Печаль пристала тем, кто что-то утратил, – сказал Уд. – Отчего мне грустить? Слимшанг славно бежал всю дорогу без помех в межсезонье. Мы прибыли на место Перворождения. И у меня появился сынок, которому суждено узреть новые чудеса нашего сумеречного мира. Где тут повод для грусти?
– Благодарю, что ты привёз меня сюда, – сказал Бад.
– Нет, это я тебя благодарю.

А теперь это снова Уитон. Мы покидаем Уда с Бадом в своего рода меланхолической идиллии (по крайней мере, хочется так думать), наблюдающих за садящимся солнцем из самой середины Солис Лакуса, вдали как от Туле I, так и от Туле II.
Я же пока нахожусь на пустом гребне, взморье некогда шумевшего моря, и пытаюсь выяснить, что мешает моему ретро-слимшангу бежать резвее. Солнце садится и передо мной, что, возможно, усиливает мою склонность антропоморфизировать этих двух марсиан, умерших уже четыреста тысяч лет назад.
После дня осмотра Скалы Жизни («Видел одну – считай, видел их все» – Уд) повествование прерывается через два дня обратного пути к Тарсису.
Насколько мы знаем, Уд больше не написал ни единого слова.
Кроме повествования Уда, Бад нигде больше в истории марсианской литературы не упоминается.
От души надеюсь, что они оба прожили долгую и плодотворную марсианскую жизнь.
Нам не дано знать. Когда Марс и марсиане угасали, мы ещё только, нечленораздельно ворча, глядели из своих пещер на манящую красную точку в небе.

Джеймс С.А. Кори

Под псевдонимом Джеймс С.А. Кори (James S. A. Corey) работают два молодых автора – Дэниел Абрахам (Daniel Abraham) и Тай Фрэнк (Ty Franck). Их первый совместный роман, космическая опера «Пробуждение Левиафана» (Leviathan Wakes), был выпущен в 2010 году. За ним последовал второй роман из цикла, получившего название «Пробуждение» (Expanse) – «Война Калибана» (Caliban’s War). Скоро ожидается выход третьего романа – Abaddon’s Gate.
Дэниел Абрахам живет с женой в Альбукерке, штат Нью-Мехико, где он работает директором службы технической поддержки местного интернет-провайдера. Его рассказы появились в таких изданиях, как Asimov’s Science Fiction, SCI FICTION, The Magazine of Fantasy &amp; Science Fiction, Realms of Fantasy, The Infinite Matrix, Vanishing Acts, The Silver Web, Bones of the World, The Dark, Wild Cards и многих других. Некоторые из этих рассказов были опубликованы в первом сборнике автора «Плач Левиафана» (Leviathan Wept and Other Stories). После этого он опубликовал несколько популярных романов, включая цикл Long Prince Quartet, состоящий из четырех произведений – «Тень среди лета» (A Shadow in Summer), «Предательство среди зимы» (A Betrayal in Winter), «Война среди осени» (An Autumn War) и «Расплата за весну» (The Prince of Spring). На данный момент вышли в свет два романа из новой серии The Dagger and the Coin – The Dragon’s Path и King’s Blood. Он выпустил роман в соавторстве с Джорджем Мартином и Гарднером Дозуа, а также серию паранормальных романов The Black Sun’s Daughter.
Тай Фрэнк родился в Портленде, штат Орегон. Он сменил множество профессий – ему довелось работать в нескольких ресторанах быстрого питания, рабочим в каменоломне, газетным репортером, продавцом объявлений на радиостанции, изготовителем композитных материалов, исполнительным директором компании по производству компьютеров. Он также был владельцем консультационной компании, специализирующейся на интерфейсе для бухучета. В данный момент он работает личным помощником Джорджа Р.Р. Мартина. Он варит кофе, отправляет письма и (в основном безуспешно) спорит со своим работодателем о литературе.
Опубликованная в данном сборнике история повествует о том, что слово «честь» имеет разное значение для людей – и не только.

Джеймс С.А. Кори
Человек без чести

Лично в руки Георга I, волею Божию короля Великобритании, Франции и Ирландии
30 сентября 172… г.
Ваше Величество, некогда я был человеком чести.
Нет смысла ныне вспоминать обстоятельства, при которых губернатор Смит отозвал мою каперскую грамоту, и ухищрения врагов, заставившие меня выбирать между верностью короне и честью джентльмена. Я сделал свой выбор и был готов к ответу за его последствия. Почти десять лет я вел свой экипаж сквозь Карибские воды. Смесь верности команде, отчаяния и грубой мести окутали меня мрачным коконом, превращая в бесчестного, жестокого и бессердечного человека, каким меня окрестили задолго до того, как я стал им. Я потопил дюжину кораблей. Я требовал выкупа у членов Вашей семьи. Я брал то, в чем нуждался, а не то, на что имел право. Не сомневаюсь, что в Вашем окружении меня порицали, и не без достаточных на то оснований, ибо мои деяния были в сотни раз хуже домыслов клеветников. Я также не стану изображать раскаяние. Моей наградой за верность и старание стало предательство, хотя и это может быть сочтено моим недостатком, но я не могу простить нанесенной мне обиды.
Нет сомнения, что вина за смерть губернатора частично лежит на мне. Однако я пишу Вам не затем, чтобы просить прощения за мои действия и защитить себя от ложных обвинений. Я уповаю, что мое письмо поможет Вам понять обстоятельства смерти губернатора и роль, которую я сыграл в них. Помните, читая это письмо – несмотря на то, что он тысячу раз заслуживал мести, губернатор погиб не от моей руки. И помните, Ваше Величество – я был когда-то человеком чести.
Представьте мой корабль, «Святой Доминик», плывущим по августовскому морю. Три дня назад прошел ураган, воздух и вода дышали спокойствием, которое наступает лишь после или перед бурей. Солнце палило немилосердно, как огненное око Всемогущего Господа или его вечного противника. Мы плыли по волнам, голубизна которых, казалось, отражалась в небосводе. От их неохватной глубины меня охватило чувство неимоверного покоя. У нас в трюме был запас соленой свинины, свежей воды, лаймов и рома. Я доверял верности и опыту моих людей. Мы могли плыть неделями вдали от суши или других кораблей без малейшего труда, и, казалось, не было никаких поводов для беспокойства.
Но этому не суждено было случиться.
Квохог первым заметил тонущий корабль. Он дал нам об этом знать, испустив варварский крик со своего поста в вороньем гнезде на мачте. С его акцентом, страннейшим из всех, что я когда-либо слышал на Карибах, «Эй, на корабле!» прозвучало как «Э, накохабе!». За этим последовал крик «Ым», означавший, что он заметил дым. Всем, кому довелось раньше быть с ним на одном корабле, было понятно его ломаное наречие, однако поначалу мы сомневались, что он имел в виду. Квохог имел репутацию большого шутника, и никого, включая меня, не удивило бы, если бы он придумал эту затею ради удовольствия наблюдать с высоты за нашей беготней. Поэтому я решил не менять курс, пока сам не поднялся в воронье гнездо с подзорной трубой в руках, чтобы удостовериться в существовании этого загадочного корабля.
Мне с первого взгляда стало ясно, что это был торговый флейт. От корабля шел дым, некогда гордые паруса свисали с рей клочьями, а корпус низко осел в воде. Полдюжины пушечных портов были открыты, и никто не стоял у орудий. Он шел под рваным датским флагом, подставляя солнцу обугленный корпус и обгоревшие леера. Оглядываясь назад, я думаю, что именно пожар на судне обманул меня – я наблюдал многие морские сражения, но я никогда не видел, чтобы орудия врага нанесли кораблю такие повреждения. Поэтому решил, что в этот корабль ударила молния, и, в силу невезения или злой воли, недавний шторм унес его в открытое море. Море редко преподносит такие подарки. Радуясь нашей удаче, я приказал рулевому изменить курс.
Обугленный остов медленно стал приближаться, превращаясь из точки на горизонте в черный кружок величиной с монету. Мачты корабля уже были видны невооруженному глазу, вот он уже предстал перед нами. Вблизи нам стал ясен масштаб повреждений. Пожар превратил верх обшивки в дымящиеся головешки, и по всей длине корабля виднелись пробоины. Не было сомнения, что он осел так низко не от тяжести груза, а от воды, которая продолжала литься в пробоины. От корабля поднимался белый дым – это означало, что пожар все еще бушует на нем. Я опасался, что и мы можем пострадать, если пожар перекинется на пороховой склад корабля. На корме судна было высечено имя – «Варгуд ван Хаарлем». Я горжусь знанием этих вод, но никогда не слышал о нем. Одно это должно было предупредить меня об опасности, но я был безрассуден, и, что гораздо хуже, меня снедало любопытство. Я приказал подняться на борт флейта, передал командование первому помощнику мистеру Коплеру и ступил на искореженную палубу.
Первое, что я увидел, были трупы моряков. На многих из них была одежда из грубой ткани, обычная как для торгового флота, так и среди пиратов, однако на некоторых была форма колониальной гвардии. Между ними валялись странные объекты, больше всего напоминавшие останки огромных крабов. Они были толщиной в ногу взрослого мужчины и длиной с меня. Я приказал своей команде быть готовыми в любой момент покинуть судно. Это предупреждение было излишним – я признаюсь без стыда, что в этом корабле было что-то жуткое, и я шел по палубе, вспоминая истории о «Летучем Голландце» и проклятых кораблях, которые бороздят моря многие годы после того, как на них не осталось ни одной живой души. На квартердеке полыхал пожар, но пламя удивительным образом не распространялось по кораблю. Паруса были сделаны из странного материала, который не поддавался огню. На рубке, сжимая штурвал, стоял обгорелый скелет. Мои размышления о том, что могло стать причиной этих ужасающих разрушений, были прерваны третьим помощником, мистером Дэрроу.
Мистер Дэрроу был из Новой Англии и, хотя некоторые моряки могут сравниться с ним в опыте, вряд ли на свете существует человек более немногословный. Поэтому, когда я услышал беспокойство в его голосе, холод пробрал меня до костей. Я помню то, что он сказал, слово в слово: Капитан Лоутон, вы нужны в трюме.  Я вижу эти слова написанными на бумаге, и они выглядят так просто, так прозаично, – но для меня, Ваше Величество, они прозвучали, как глас Преисподней. Я выхватил пистолеты и нырнул в трюм, готовя себя к самому худшему.
Я ошибался.
Людям, знакомым с трюмом военного корабля, утроба грузового судна покажется чем-то невообразимым. Их трюмы велики, надежны и доверху набиты ящиками с достаточным количеством товаров, чтобы оправдать риск путешествия между Старым и Новым Светом. В гигантской темной утробе этого корабля я увидел лишь полдюжины своих людей и всего две вещи: на платформе груду золотых предметов мне до пояса, по виду похожих на инкские, и перед нею окровавленную женщину, сжимавшую в одной руке шпагу, а в другой пистолет.
Вспоминая этот миг, я понимаю, что в трюме было мало света, и все же в этом полумраке я видел её ясно, как при свете дня. Она была на полголовы выше меня, а я довольно высок ростом. Её кожа была цвета молочного шоколада, а волосы – всего на полтона темнее. Она была одета в мужские брюки и парчовый жакет, достойный любого придворного джентльмена, однако подогнанный по её фигуре. Глаза женщины сверкали золотом, как львиная грива, и львиная решительность была в её лице.
Я сразу заметил, что она тяжело ранена. Однако она заслоняла сокровище своим телом и не собиралась сдавать позицию. Стоило мне сделать шаг, как она направила пистолет прямо мне в лоб, и не было сомнения, что неосторожное движение будет стоить мне жизни. Мистер Дэрроу склонился над одним из членов экипажа, который рукой зажимал рану на плече.
– Что это? – спросил я ее.
– Моя собственность, – сказала женщина. – То, что вы видите, принадлежит мне, и вы не получите это, пока не убьете меня так же, как вы убили моих людей.
– Я никого не убивал, – сказал я и был вынужден поправить себя, – по крайней мере, на этом корабле. Я капитан Александр Лоутон.
– Лоутон? – переспросила она, и тень узнавания пробежала по её лицу. – Тот самый, который выступил против губернатора Смита?
– И потерпел поражение, – усмехнулся я. – Да, это был я.
– Тогда Господь послал вас в ответ на мои молитвы, – сказала она. – Вы должны помочь мне вернуться на мой корабль.
Дарроу бросил взгляд в мою сторону, и я угадал его мысль. Безусловно, она ослабела от ран и бредила, поскольку она просила вернуть её на корабль, где уже находилась.
– Опустите оружие, и я сделаю то, что в моих силах, – сказал я, но её пистолет не дрогнул.
– Дайте мне ваше слово чести.
Ваше Величество, мне сложно подобрать слова, чтобы описать чувства, охватившие меня. Она была одна против всех нас, и все же не умоляла, а требовала. Многие годы мое честное слово стоило меньше, чем воздух, но она настаивала на нем, как будто оно было бесценно.
– Я не могу дать вам то, чего не имею, – сказал я, – но я обещаю, что вам не причинят вреда.
Ее лицо стало серьезным. Она опустила пистолет и, будто в продолжение этого движения, рухнула на палубу. Я едва успел упасть на колени, чтобы смягчить её падение.
– Картер ранен, – сказал мистер Дэрроу. – Он пытался разлучить дамочку с её золотом.
– Это казалось естественным, – сказал юноша.
– Как ты, выживешь? – спросил я его, поднимая на руки женщину, которая все еще была без сознания.
– Может – да, может – нет, – сказал Картер. – В любом случае я больше не встану ей поперек дороги.
Я оставил мистера Дэрроу на горящем корабле и перенес женщину, имя которой по-прежнему было для меня тайной, обратно на «Доминика», где передал её заботам доктора Коха. Вашему Величеству, возможно, известна сомнительная репутация доктора. Я не могу сказать, что репутация эта незаслуженна, – я путешествую в сомнительной компании. Однако, когда я появился на пороге его каюты с незнакомкой на руках, доктор Кох, верный клятве Гиппократа, принялся заботиться о ней, как собака о раненом щенке. Он попросил меня дать ему осмотреть её раны и обещал послать за мной, как только она придет в сознание. Он не сдержал это обещание, но, с учетом последующих обстоятельств, я не виню его в этом.
Вернувшись на палубу, я услышал бесстрастный голос Дэрроу, который обсуждал сокровище, найденное нами на «Варгуде». Золото сверкало в солнечном свете небывалой красотой, равной которой я не видел доселе. Металл казался живым. Я видел много удивительных сокровищ, но в тот момент я почувствовал, что лежащие передо мной богатства затмевают их.
Я набрал в легкие воздуха, чтобы отдать приказ о переносе золота в трюм, как вдруг крик «Накохабе!» вновь прервал нашу работу. Я взял рупор и позвал Квохога. Я понял половину его слов: «Линь, катн. Гхана» – это был линейный корабль, и к тому же он шёл под флагом моего старого врага – губернатора Смита. Вторая же часть его ответа – «дёт чуищ» – стала понятна мне позже. Мой бравый вперёдсмотрящий хотел сказать: «Он везёт чудовищ». Я тут же отдал команде сигнал, и они принялись за дело. Сходни между нашим кораблем и «Варгудом» были убраны, канаты обрезаны, а наши паруса спешно подняты.
Смею полагать, что Ваше Величество не имели возможности провести несколько лет на корабле в окружении бессменной команды. В таком случае вам неведомо взаимопонимание, возникающее между людьми, которые провели долгие дни в море. Не примите мои слова за бахвальство – воистину, моя команда видится мне сторуким существом, управляемым единой волей и разумом. Менее пяти минут потребовалось нам, чтобы отплыть от «Варгуда». Малая осадка «Святого Доминика», высокая мачта и опыт нашего рулевого мистера Коплера помогали нам избежать многих столкновений. Однако, когда я бросил взгляд на корабль губернатора, то увидел, что тот быстро приближается к нам. Ветер был слаб, и я был уверен, что корабль губернатора скоро потеряет течение, несущее его с такой удивительной скоростью, и мы сможем уйти от преследования.
Я ошибался.
В течение следующего часа стало ясно, что расстояние между нами и кораблем губернатора начало сокращаться. В подзорную трубу я видел, как нос его корабля разрезает волны, будто им управляет невидимая сила. Я также разглядел мундиры колониальных гвардейцев. Но было там что-то еще, настолько удивительное, что сначала я не поверил своим глазам. На палубе возвышалась огромная статуя, больше всего напоминавшая уродливого паука, однако это было нечто иное. Я разглядел на снастях еще одного – он двигался с быстротой и уверенностью живого существа. Они напомнили мне о странных объектах на борту «Варгуда», которые я принял за ноги крабов. Как бы невероятно это ни звучало, эти чудовища, будто сошедшие со страниц Откровения Иоанна Богослова, были живыми. Более того, одно из этих созданий погибло, прежде чем обреченный «Варгуд» смог уйти от преследования, и теперь корабль губернатора с двумя монстрами и солдатами колониальной гвардии на борту гнался за мной, чтобы завершить начатое. У них было больше орудий. Их солдаты были вооружены мушкетами. Губернатор Смит, по всей видимости, заключил союз с силами Ада. На борту «Доминика» не было паники, не слышались и слова молитвы. Мы плыли вперед в молчаливой сосредоточенности, гонимые страхом, ибо у нас не было сомнений, что мы погибнем, если противник настигнет нас.
Корабль губернатора полностью поглотил мое внимание, отчего я не заметил, как наша гостья взошла на палубу. До меня донесся запах крови и цветов магнолии. Я опустил подзорную трубу и увидел её подле себя. Доктор Кох перебинтовал её раны и привязал её левую руку к телу, но она стояла с уверенностью здорового человека. Когда она заговорила, её голос был тверд.
– Где мы?
Я в общих чертах объяснил ей наше местонахождение, и она настояла на том, чтобы увидеть лоции. Её золотые глаза пробежались по моим картам Карибского моря. Смуглый палец указал на место совсем неподалеку.
– Ведите корабль сюда, – сказала она.
– Если мы повернем, они перехватят нас.
– Если мы продолжим плыть, не меняя направления, они точно догонят нас. И ничто нас не спасёт.
– Именно туда вы и плыли, когда они атаковали вас? – спросил я.
– Да, – сказала она, – и сейчас это наша единственная надежда.
Признаюсь, я колебался. Несколько часов назад эта женщина просила меня вернуть её на корабль, на котором она стояла. Я нес её бесчувственное тело на руках. У меня не было оснований полагать, что она в своем уме, или доверять ей, даже если она не безумна. Она почувствовала мое сомнение и повернулась ко мне. В полутьме трюма, с чертами, искаженными болью, она была красива. Теперь, в свете карибского солнца, её красоте не было равных. Меня охватила счастливая бесшабашность, и я широко улыбнулся, как не улыбался много лет.
– Мистер Коплер, – крикнул я. – Право руля!
Войдя в поворот, судно застонало под тяжестью волн и ветра. Корабль губернатора также изменил курс, постепенно приближаясь к нам. Теперь я мог прочитать имя на его борту. «Афродита» явно нагоняла нас, я уже видел облачка дыма после каждого мушкетного выстрела. Огромные паукообразные существа ползали по реям и мачтам корабля, издавая звуки, напоминавшие птичий клёкот. Хотя корабль все еще не поравнялся с нами, я видел, что там открывают орудийные порты. Скоро нам не удастся более избегать битвы, и тогда разразится сражение.
Внимание женщины, стоявшей рядом со мной, было приковано вовсе не к надвигающейся угрозе, а к ничем не приметным прозрачным водам впереди. Вашему Величеству, я полагаю, не доводилось путешествовать по Карибскому морю. Однако, как опытный моряк, я хочу заверить вас, что ни одно море в Европе, даже Средиземное, не может сравниться с кристальной прозрачностью Карибского моря. Если привыкнуть к отражению неба в воде, создается ощущение, что вы плывете по воздуху. Я смотрел вместе с ней на пёстро-зеленое морское дно, которое было намного ближе, чем я ожидал, как вдруг она испустила радостный крик. То, что я принимал за обычное морское дно, пришло в движение, медленно приближаясь к нам. Море бурлило, и я услышал крики страха, несущиеся с «Афродиты». Четыре огромные изогнутые стены поднялись из воды, доставая, казалось, до самого неба. Затем они сомкнулись над нами, будто Посейдон сжал нас в своей ладони.
Вокруг нас грохотал рев, громче которого я не слышал в своей жизни. Я почувствовал ужасную тяжесть, как будто сверхъестественное существо сдавило каждую частицу моего тела. В полумраке я увидел, как членов моего экипажа медленно прижимает к палубе, и услышал, как корабль стонет под неимоверной тяжестью. Я ожидал увидеть волны у самых перил, но удивительная тяжесть не оказала воздействия на плавучесть корабля.
Женщина упала на палубу, придавленная той же ужасной силой. На её лице было выражение триумфа, и это последнее, что я увидел, прежде чем провалился в беспамятство.
Ваше Величество, между мирами существует проход шире любого земного океана. Его черную пустоту оживляет лишь свет незаходящего солнца и миллиардов сверкающих звезд. Корабли, рассекающие это пространство, больше левиафанов, бороздящих земные моря. Как мне описать великолепие судна, на котором я очутился? Как рассказать об изяществе его очертаний, об удивительной силе, которую оно излучает? Представьте, что вы вошли в неф собора Святого Петра, где вместо камня каждая арка высечена из живого кристалла, сверкающего ультрамарином, как крылья удивительной бабочки. Бедный «Святой Доминик», который был домом для меня и моей команды столько лет, валялся на боку, как игрушка, забытая у ручья, а звезды за окном горели немигающим светом, какого вы никогда не видели на Земле.
Насколько красива была обреченная «Серкерия» – корабль, на котором мы оказались, – настолько уродливыми были корабли её преследователей. Насекомоподобные монстры роились в необъятной пустоте, как тысяча грязных когтей одной дьявольской руки. Их панцири освещались изнутри серными парами. Из их корпусов торчали зубчатые клешни, прикосновение которых отравляет раны. На одном из этих кораблей, Ваше Величество, находился достопочтенный губернатор Смит вместе с дьявольскими хозяевами этих машин.
Но я забегаю вперед, ибо ничего из этого не было известно мне, когда я лежал в беспамятстве. А пришел я в себя от звука незнакомого голоса.
– Капитан, – сказал незнакомец, – пожалуйста, очнитесь!
Как известно Вашему Величеству, ничто не может привести человека в чувство быстрее, чем осознание, что люди, вверенные его командованию, могут находиться под угрозой. Я привел себя в чувство с неимоверным трудом, ибо до этого пребывал в глубоком беспамятстве. Но, когда я умудрился открыть слипавшиеся глаза, меня ожидало два сюрприза. Первым был человек, который обратился ко мне. Стоя на коленях, он был выше, чем я, если бы я встал в полный рост. Его тело было покрыто мягкой, рыжеватой шерсткой. Склонившееся надо мной доброе лицо, искаженное беспокойством, принадлежало кроткой на вид и удивительно пушистой жабе.
Вторым сюрпризом оказалось то, что он обращался не ко мне.
– Какова ситуация, Лаан? – спросила женщина. Её голос нельзя было назвать слабым. Он звучал, как голос сильного человека, который несколько приглушила болезнь или который только что пробудился ото сна.
– Мы обнаружили сплав, доставленный вами, капитан, – сказал человек-жаба, – но иккеанский флот преследует нас. А наш экипаж?..
– Его больше нет, – сказала женщина, поднимаясь на ноги. – Нас атаковали на море, и только я осталась в живых. Лишь удача и помощь этих людей спасли меня.
Жабообразный человек издал печальный горловой звук, оглядывая нашу несчастную команду. Мы выглядели неважно даже для банды головорезов. Юный Картер и Квохог валялись на кристальной палубе, как будто в глубоком сне. Коплер поднялся на колени и таращился в удивлении на огромное сооружение, в котором мы оказались. Доктор Кох суетился вокруг членов экипажа, не замечая ничего вокруг в стремлении поскорее позаботиться о них. Я сидел без движения, пораженный удивительной и ужасной судьбой, выпавшей на нашу долю. Когда женщина поднялась на ноги, я тоже встал, более из остатка чувства приличия, чем по своей воле. Лишь на мистера Дэрроу наше удивительное окружение не оказало никакого эффекта. Со спокойствием адвоката, выступающего в суде, он обратился к женщине:
– Примите мои извинения, – сказал он. – Сплав, о котором вы говорили, – вы имели в виду золото инков?
Женщина и человек-жаба обернулись. На его лице было написано удивление, она же, казалось, нашла вопрос забавным.
– Вы правы, – сказала она. – Это не золото, а редкий сплав, формирующийся в вулканических породах некоторых миров.
– Видишь, – сказал мистер Дэрроу, повернувшись к Картеру, который только что пришел в сознание, – я же говорил тебе, что металл слишком легкий. Настоящее золото весило бы куда больше.
– Вы очень умны, сэр, – ответил Картер. – Как вы полагаете, мы уже на том свете?
– Пока еще нет, – сказала женщина, которая управляла этим странным судном. – Но мы окажемся там очень скоро. Без экипажа «Серкерия» не сможет оторваться от погони.
– Мадам, – сказал я, – я вижу, что я недооценивал как вас, так и тяжесть вашего положения. Мне и моим людям неизвестно, как управлять судном, подобным вашему, однако мы вместе провели много лет в плаваниях, и я прошу вас не сбрасывать со счетов наш опыт.
Наши глаза встретились, и я физически ощутил её сомнения.
– Вы предлагаете, чтобы я поручила вам управление моим кораблем?
– Капитан, – сказал человек-жаба, – у нас нет выбора.
Представьте, Ваше Величество, что мы поменялись с ней местами. Что, если бы я оказался на борту «Святого Доминика» без моего экипажа? Смог бы я доверить штурвал кроткому Лаану, даже если бы мы оказались зажаты между зубьями кораллового рифа и вражескими пушками? Между капитаном и его кораблем существует тесная связь. Доверить судно незнакомцу означает совершить прыжок в неизвестность. И, хотя мы оба знали, что это должно случиться, я видел нерешительность в её глазах.
– Лаан, – сказала она. – Расставь экипаж по позициям и разъясни им их обязанности, насколько будет в твоих силах. Капитан Лоутон, пройдите со мной в капитанскую рубку.
– Вы берете меня в заложники, чтобы обеспечить повиновение моих людей?
– Если вам будет угодно, – сказала она. И, Ваше Величество, я проследовал за ней.
Пока мы шли по широким коридорам корабля, Карина Миер – таково было имя моей спутницы – постаралась ввести меня в курс дела, и я, в свою очередь, попробую вкратце передать её рассказ. Планета, которую мы называем Марс, когда-то была домом процветающей и многочисленной цивилизации. В горах и долинах возвышались города из живого кристалла, между которыми по каналам текла чистейшая вода. Семь рас жили вместе – то в мире, то враждуя между собой, как и народы на нашей планете. Она рассказала мне, как в детстве всматривалась в темное ночное небо, чтобы увидеть светящуюся точку, которой была для нее Земля. Этот образ глубоко тронул меня. Те города теперь лежат в руинах, и по каналам не течет вода. Иккеанская раса, по причинам, известным только их насекомоподобным старейшинам, начала войну против остальных шести рас. Мягкокожие манайи, мудрые и кроткие сориды (к которым принадлежал Лаан), лучезарные имеску, огромные и тяжелые норийцы, акреоны с их механическими телами и наши родственники, люди, были вытеснены с поверхности планеты в глубокие пещеры, куда иккеанцы не решались последовать за ними. Шесть покоренных рас жили во тьме и отчаянии, пока брат Карины, Герметон, не открыл во время своих алхимических изысканий редкий сплав, способный вырабатывать огромную массу энергии. Новые солярные двигатели, которые он разработал, могли остановить иккеанцев, если сплав будет доставлен на Марс в достаточном количестве.
Покоренные расы отправили посланника на богатые просторы Земли, чтобы добыть из пылающего ядра нашей планеты сплав, который мог принести им свободу. Они опасались быть обнаруженными, ибо в то время как силы их велики, их положение ввиду иккеанской угрозы очень непрочно. Союз между Землей и иккеанцами однозначно принес бы гибель всем шести расам. Их опасения, как вы увидите далее, были оправданны.
Однако в то время, как я шел по широким коридорам «Серкерии», я чувствовал силу, заключенную в этом корабле. С одним таким кораблем я мог бы стать императором всей Европы. Ни один флот не смог бы противостоять мне. Ни одна армия не смогла бы остановить меня. Я бы без труда подчинил своей воле самые могущественные города. Представьте же, какова должна быть сила тех, кто покорил создателей этого гиганта. Я благодарю Бога, что иккеанцы не обратили еще свой взор на Англию. Однако я вновь забегаю вперед.
Моя команда споро работала на своих новых постах. Опытные моряки знают механику лучше любых профессоров. К тому же Лаан и оставшиеся в живых члены экипажа «Серкерии» сделали все, что в их силах, чтобы быстрее обучить моих людей, в то время как мы неслись сквозь бескрайнюю тьму, стремясь избегнуть огромной опасности. Часы превратились в дни, дни – в недели. Иккеанские корабли всячески стремились заманить нас в ловушку, обогнать или сбить наш корабль с пути. Мы спали когда придется и работали не покладая рук. Чувство товарищества и оптимизм помогали нам бороться со страхом и усталостью. Мы были все ближе к Красной планете, и наши преследователи прибавили прыти. Какое-то время я верил, что мы успеем достичь цели. Однако на стороне противника была их численность и опыт. Они изнурили нас, ибо даже самый твердый камень можно сточить в пыль.
Даже когда нашим противникам удалось окружить нас, мы все еще внушали им страх. Нет ничего опаснее зверя, загнанного в угол. И вот тогда я вновь встретился с губернатором Смитом.
Ваше Величество, представьте меня стоящим в широкой рубке «Серкерии». Капитан Карина Миер хмуро смотрела на широкую панель, на которой выступали очертания нашего корабля и кораблей противника, будто сотканные из света ангельскими руками. В воздухе все еще стоял запах горелой плоти, как мрачное свидетельство отбитых атак. Кроткий Лаан и мистер Коплер стояли на своих постах рядом со мной. Каждый из них управлял половиной гигантского организма, которым стал наш объединенный экипаж. И вдруг мы вышли на связь. Как по волшебству, широкая кристальная панель передо мной поплыла кругами и, как магическое зеркало из сказок, отразила лицо губернатора Смита. Годы были милосердны к нему. Его волосы мышиного цвета были немного тронуты сединой на висках, а гладкое лицо свидетельствовало о многих роскошных пиршествах. Его улыбка была все так же любезна, как в те времена, когда я ошибочно считал его своим другом.
– Капитан Лоутон, – сказал губернатор, – я надеялся найти вас здесь.
– Здравствуйте, губернатор, – ответил я.
– Участь экипажа, взявшего вас в плен, решена. Карина Миер будет арестована моими союзниками. Она ответит за свои преступления. Речь идет лишь о том, как это произойдет. Вижу, что я не ошибся в моих подозрениях – капитан Миер принудила вас и ваших людей служить ей.
– Я не держу рабов, – сказала Карина Миер. – Это иккеанцы подчиняют других своей воле и делают их рабами.
– Как вам будет угодно, – продолжал губернатор. – У меня есть предложение, капитан Лоутон. Мои союзники предпочтут обойтись без крови при передаче арестантки и украденного ею имущества. Корабль не представляет для них интереса. Если вы и ваша команда изволите арестовать Карину Миер и предоставить доступ на борт нашим агентам, «Серкерия» станет вашим трофеем.
– Я не верю в вашу искренность, – сказал я.
– Напротив, – ответил губернатор. – Я даю вам честное слово. А, как мы оба знаем, я всегда держу свои обещания.
Это было правдой, Ваше Величество. При всем его истинно дьявольском коварстве, губернатор Смит ни разу не нарушил своего честного слова. Если он обещал мне могучий корабль, который мог путешествовать между мирами, в обмен на Карину Миер – значит, он будет моим. Я не сомневался в этом ни секунды.
Сомневался ли я в том, какой путь мне следует избрать? В конце концов, именно этого можно ожидать от человека с моей репутацией. На одной чаше весов была вероятность поражения, на другой – свобода и безграничная власть. Однако я не колебался ни минуты. Мой ответ был молниеносен. Я был груб, откровенен и, безусловно, крайне неразумен.
Иккеанский флот пошел на абордаж.
Непросто перебраться на корабль противника, висящий в бездне между мирами. Их корабль нагнал нас на предельной скорости. Он прогрыз корпус «Серкерии» и изрыгнул внутрь её залов и куполов массу своих воинов. Многие из них погибли в первый час битвы от рук моих людей и экипажа «Серкерии» сразу при высадке. Мы продолжали рубить врагов, поток которых не иссякал. Ваше Величество, это были гигантские создания. Но, несмотря на размер их паукообразных тел, они были чудовищно быстры. Орудия, прикрепленные к их ногам, стреляли лучами чистейшего света, который мог испепелить человека в секунду. Бок о бок с этими исчадиями ада сражалась колониальная гвардия. Забыв верность короне, они подчинялись лишь воле губернатора.
Мы сражались в залах и коридорах, в хранилищах лучистого топлива и в огромном восьмикамерном сердце корабля. Доктору Коху удалось ненадолго загнать их обратно на вражеский корабль при помощи ядовитого газа, который он изготовил вместе с манайским инженером по имени Октус Октатан. Квохог, юный Картер и мистер Дэрроу извлекли пушку из-под обломков «Святого Доминика». Выстрел превратил дюжину иккеанцев в желтое месиво и осколки панцирей. Могу сказать с гордостью, что мои люди – головорезы и мерзавцы – сражались с храбростью, достойной героев древности. Их пистолеты стреляли без передышки, их шпаги взлетали с такой скоростью, что казалось, будто стальная сеть удерживает иккеанских монстров. Но наша решительная оборона обернулась многими потерями, и нам приходилось отступать вновь и вновь. Ближе к концу битвы я сражался бок о бок с капитаном Миер. В одной руке я сжимал свою саблю, в другой – орудие из стекла и стали, стрелявшее изумрудным светом. Я как сейчас помню, как мы стояли спина к спине, удерживая нашу позицию. На секунду дымный смрад смерти развеялся, и до меня донесся запах магнолии. Я надеюсь, что в мой смертный час угасающий разум вновь воскресит этот миг.
Разумеется, противник одержал верх. Благодаря нашим усилиям они потерпели значительные потери, но численность была на их стороне. Они повалили меня на землю, связали по рукам и ногам и бесцеремонно отволокли в тюремную камеру вместе с остальными. Там они оставили нас – почти сотню из нашего объединенного экипажа. Примерно четверть моих людей погибла, и их тела были свалены у стены вместе с телами соратников Карины. Я знал их сокровенные мечты, их судьба была связана с моей. Многие из них не были хорошими людьми. Их нельзя было назвать добрыми, милосердными или дружелюбными, но это была моя команда, и они были теперь мертвы. Капитан Миер лежала, связанная, подле меня. На плече её зияла рана, и губа была рассечена вражеским клинком. Я позвал мистера Дэрроу и мистера Коплера и испытал облегчение, услышав их голоса.
– Вам стоило принять его предложение, – сказала Карина Миер.
Картер спросил:
– Что еще за предложение?
Но я не ответил ему.
– Когда вы сдались мне на борту «Варгуда», я обещал, что вам не причинят вреда, – сказал я. – Уверен, что это планы губернатора на ваш счёт были иными. У меня не было выбора.
Она повернулась ко мне настолько, насколько позволяло её положение. В её улыбке были грусть и удивление, восторг и отчаяние.
– А если бы вы не дали мне обещание? – спросила она. – Что, если бы вы не были связаны словом вашей запятнанной чести, – предали вы бы меня тогда?
Я долго не отвечал ей. Тогда я лишь подспудно догадывался, с какой проницательностью этой удивительной женщине удалось превратить меня в нового человека. Юный Картер пробормотал: «Если нам было сделано предложение, неплохо было бы услышать условия», но доктор Кох заставил его замолчать. Со вздохом я признался:
– Я не предал бы вас. Как бы мне ни хотелось спасти жизнь себе и своим людям, я не предал бы никого в руки губернатора Смита и его новых союзников.
– Значит, хотя вы и бесчестный человек, что-то все же удерживает вас, – сказала она. – Честь – это бремя, от которого можно отказаться или переложить на чужие плечи. Но невозможно отказаться от порядочности.
Что я могу сказать, Ваше Величество? В тот день было ранено не только мое тело, но и моя душа. Я сражался против гигантских паукообразных чудовищ и простился с людьми, которые стали моей семьей. Не удивительно ли, что капитан Лоутон, гроза Карибского моря, был уничтожен этими кроткими словами? Я лежал в переполненной камере, устремив глаза к небу, и первый раз в жизни размышлял о том, что потеря чести не всегда пагубна для человеческой души. Все мои юные годы я так пестовал и защищал свою честь, что она стала моей слабостью. Я гордился своим честным именем, и губернатор Смит использовал это, чтобы уничтожить меня. Все годы, проведенные мною в плаваниях, когда я щеголял верностью закону, разом были низведены в ничто. И вдруг я слышу такое – могли ли её слова обрадовать меня? Испытал ли я душевное перерождение, пролились ли на меня лучи небесной благодати? Этого не случилось. Напротив, её слова жгли меня. Подобно Ахиллесу, я скрыто предался гневу, когда Карина с нежным укором предположила, что выбор был недостоин меня.
– Мадам, – сказал я, – ваш оптимизм неуместен.
В худшие моменты моей жизни, Ваше Величество, передо мной предстает удивление в её глазах и боль, которую Карине причинила резкость моих слов. Я думаю, что она продолжила бы разговор и попыталась заставить меня объясниться, но я повернулся к ней спиной и остался наедине со своими мыслями.
Я провел так некоторое время, в обиде на нее за мою уязвленную мужскую гордость и кляня тот день, когда я ступил на борт «Варгуда ван Хаарлем». Я не стал бы передавать вам все это, если бы помянутый разговор не вызвал к жизни события, которые побудили меня написать это письмо. Даже несмотря на это, я хотел опустить его в своем рассказе. Однако, какие бы грехи ни лежали на моей душе, меня нельзя упрекнуть в неискренности.
– Капитан Лоутон, сэр? – обратился ко мне мистер Коплер. Его голос вернул меня к действительности. Я был удивлен, обнаружив, что у меня в глазах стояли слезы. Я кашлянул и поспешил отереть их о плечо.
– Мистер Коплер, – сказал я, – вам удалось освободить руки?
– Да, сэр.
– Вы выиграли в этот раз, – проворчал мистер Дэрроу. – Сэр, у меня свело большой палец, а иначе я бы быстрее него высвободил бы руки.
– Будем надеяться, что нам больше не придется состязаться в этом умении в ближайшем будущем, – сказал я. – А сейчас нам надо торопиться. Надо отбить корабль.
Одно дело – взять вражеский корабль на абордаж, другое – отвоевать собственный, выбравшись из корабельной тюрьмы. В первом случае обе стороны вооружены и всем известно о начале боя. Во втором случае только одна сторона вооружена, но на другой стороне есть эффект неожиданности. Я предпочитаю открытый бой не потому, что я презираю уловки, – я больше уверен в силе оружия, чем в своей удаче. Как только противник пробьет тревогу, баланс сил восстанавливается, и чаще всего не в пользу беглецов. Мы легко одолели первых стражников, встретившихся на нашем пути, – иккеанское паукообразное чудовище и двух гвардейцев. Взяв их оружие, мы продолжили продвижение по захваченному кораблю. Корабельная тюрьма находилась ближе к корме, далеко от рубки, но неподалеку как от грузового отсека, где хранилось драгоценное золото инков, так от огромных двигателей, которые служили мачтой, парусами и рулём «Серкерии». У нас было мало времени, поэтому мы разделились: капитан Карина Миер двинулась со своим отрядом в сторону грузового отсека, я же решил захватить контроль над машинным. Вы можете подумать, что было бы естественным взять своих людей. Однако в действительности каждый отряд состоял наполовину из экипажа «Серкерии» и наполовину из команды «Святого Доминика».
Хотел бы я сказать, что атака машинного отсека прошла без помех. Однако дюжина гигантских механизмов, каждый из которых был величиной с каравеллу, были полны извилистых проходов и тупиков, так что нас ожидал жаркий бой. Несколько раз я был отрезан от моих людей, сражаясь врукопашную с черными существами, похожими на огромных червей, которых иккеанцы держали на своих кораблях в качестве рабов. Потом я ещё долго не знал, откуда берутся эти существа, – хотел бы я не знать этого и поныне! Во время схватки кто-то поднял тревогу, и мы лишились нашего преимущества.
Когда мы встретились с Кариной Миер, возле которой парила в воздухе тележка с драгоценным сплавом, иккеанские солдаты уже спешили к нам. Доктор Кох и Октус Октатан, объединив свою изобретательность, сумели забаррикадировать проходы, ведущие к двигателям. Однако этим они перекрыли нам пути к отступлению. Я не видел выхода, но старался не выдать своего отчаяния. Я обошел линию обороны, подбадривая людей. Всё оружие, которое нам удалось захватить, было направлено в сторону суженных коридоров, и скоро мы услышали людские голоса, клекот паукообразных монстров и, наконец, скрежет орудий, пробивающих новый проход.
Когда я вернулся, чтобы сообщить эти новости Карине Миер, она стояла возле светящейся карты, подобной той, что я видел в капитанской рубке. В прошлый раз она показывала яркую точку «Серкерии», окруженную красноватым свечением кораблей противника. Теперь на ней был виден только наш корабль, облепленный вражескими машинами, наподобие кошки, вылезшей из репейника. Внизу, под кораблем, виднелась изогнутая поверхность Марса.
– Мы в ловушке. Враг скоро будет здесь, – сказал я.
– Все иккеанские корабли состыковались с «Серкерией», – сказала она.
– Мне жаль это слышать, – ответил я.
– Это еще может сыграть в нашу пользу, – сказала она, протянув руку в сплетение лучей, чтобы показать мне точку на поверхности планеты, которую я не заметил раньше. Серое пятнышко на красной поверхности казалось меньше, чем ноготок на пальце ребенка. – Это Дворец Подземного мира, наша крепость. Там находится проход в пещеры, в которых живет мой народ. Там меня ждет мой брат, и я должна доставить туда сплав, если я хочу увидеть мой народ свободным.
– Карина, – сказал я, ибо я уже не стеснялся обращаться к ней по имени, – не понимаю, как это возможно, разве только если мы пробурим дыру в корабле и сбросим сплав.
Выражение её удивительного лица было одновременно безмятежно и безрассудно.
– Мы доставим его лично, – сказала она.
Оплачем же, Ваше Величество, судьбу несчастной «Серкерии». Ни в небе, ни на море не найдете вы лучшего корабля, и мы, теснимые врагами, в отчаянии форсировали её двигатели и ринулись прямо к планете. Когда иккеанцы осознали наши намерения, было уже слишком поздно. Корабли-паразиты попытались отсоединиться от нас, но скорость и огненный хвост позади нас разметали их в клочья. Оставшиеся корабли, все еще пришвартованные к «Серкерии», разбились о скалистый лик планеты, когда мы дали задний ход и наша скорость наконец уменьшилась со смертельной до ужасающей.
«Серкерия» гибла на наших глазах. Кристальные пластины раскалывались на куски, в то время как корабль продолжало трясти от грубой посадки. Один из огромных моторов оторвался от креплений и пронесся перед нами, прежде чем взорваться в фиолетовом небе. Бивший мне в лицо ветер пах раскаленным металлом и кровью. Я взял Карину за руку, когда огромный корабль в последний раз поднял нос к двойной луне и застыл – обессиленный и уничтоженный, как благородный бык, павший под ударом матадора. Где-то среди ярко-синих осколков и искореженного металла лежал остов «Святого Доминика». Насколько мне известно, они и поныне там, наши два корабля, связанные совместной жертвой, как муж и жена, лежащие в одной могиле, на поле, усыпанном телами врагов.
Едва держась на ногах, я выкарабкался на широкие красные дюны планеты. Мы упали неподалеку от одного из огромных разрушенных городов. Шпили и башни все еще тянулись к небу, и на их верхушках играл свет молний. Гигантский канал, шире любой реки, кроме разве что величественной Амазонки, вел на юг. В нем низко стояла тяжелая, темная вода. Карина Миер положила руку мне на плечо.
– Клянусь, что однажды этот город вновь расцветет, – сказала она.
Мы начали лихорадочные приготовления к последней части нашего пути. Половина команды удерживала импровизированные баррикады, защищая нас с помощью марсианских лучевых пистолетов и старых верных клинков от иккеанских воинов, уцелевших после крушения. Остальные члены экипажа собрали драгоценный сплав инков, разметанный по кораблю, и подготовили воздушную платформу, на которой он находился ранее. Один из углов поврежденного механизма волочился по песку при движении. Доктор Кох осматривал раненых, Лаан говорил прощальные слова над телами погибших. Когда восходящее солнце осветило руины марсианского города, мы привязали веревки к кренящейся набок платформе и, до предела напрягая мышцы, потащили нашу ношу в сторону горизонта. Невыносимо странно дышать воздухом, который не вдыхал ни один человек на земле, ощущать необыкновенную легкость собственного тела, ступать по шероховатой почве другого мира. Наши странствия занесли нас дальше, чем любого подданного Вашего Величества, дальше даже, чем моего тезку, великого македонца. Мы пронеслись сквозь пустоту меж звезд, движимые силами выше нашего понимания. И все же успех нашей миссии зависел от силы крепких английских спин и от готовности людей, похожих не более, чем оса похожа на бабуина, к совместному труду. Наша цель, Дворец Подземного мира, возвышалась в отдалении – серая громада, озаренная призрачными огнями святого Эльма.
Никакими словами не могу я описать отчаянное напряжение тех часов. Веревка вгрызалась в руки и натирала плечи, когда я тянул груз бок о бок с моими людьми. Даже мозолистые ладони, привыкшие к суровой жизни моряка, не были готовы к этому испытанию. Тело дрожало от натуги, все внутренние скрепы и сухожилия скрипели и трещали, как остов корабля. Иккеанцы атаковали вновь и вновь. Огромные пауки двигались по поверхности своей родной планеты с быстротой, делавшей их облик еще более чудовищным. Вновь и вновь наша смешанная команда отбивала их атаки. Желтый гной капал с лезвий сабель, и наши раны кровоточили, отмечая кровавыми следами наш путь по пескам. До самой смерти я буду с гордостью вспоминать, как, объединенный единой волей, наш отряд продвигался сквозь окровавленные дюны.
Мы преодолели половину пути, когда в воздухе появились разведчики противника.
Солнце Марса не похоже на знакомое нам светило, озаряющее Лондон и Вестминстер, – от его поверхности исходят широкие радужные лучи, отражающиеся в лиловом марсианском небе. Представьте себе пустые хрустальные своды некогда гордых городов, опустошенные войной и штормами; огромную умирающую реку, медленную, как кровь в жилах старика; окровавленную и отчаявшуюся команду, чья единственная надежда на спасение покоится на сломанной платформе, распластанной на песке, как подраненный мотылек. В разреженном воздухе стоял запах металла и пороха. Солнце горело тропическим полуденным жаром. Представьте себе, что вы слышите знакомый крик Квохога – «Ым» – дым на горизонте. Облако гигантских стрекоз – каждая была длиной с человеческую руку – поднялось с востока, как дым от гигантского пожара, и быстро распространилось по небу. Завидев их, Карина Миер вскрикнула, и я увидел, как краска отлила от её лица.
– Нам нужно торопиться, – сказала она. – Центральный рой обнаружил нас. Если мы не успеем скрыться под землей, когда к ним придет подкрепление, наша участь будет решена.
– Должен сказать, – заметил мистер Дэрроу между двумя тяжкими вздохами, – что эти твари начинают действовать мне на нервы.
Юный Картер рассмеялся, на что мистер Дэрроу уныло ответил:
– Я делаю все, что могу, для поддержания бодрости духа.
С этими словами мы налегли на веревки с утроенными усилиями. Время перестало существовать: только агония усилий и далекий Дворец занимали наш утомленный разум.
По мере приближения к нашей цели пейзаж изменился. Пустыня уступила место низкому фиолетовому кустарнику. Маленькие бесстрашные ящерицы сновали у нас под ногами. Гудящий рой вражеских разведчиков застилал солнце, и в его тени мы продолжали тащить свою ношу. Каменистые овраги чередовались с песчаными равнинами. Мы не знали, когда нас настигнут войска противника. Хотя силы начали покидать нас, мы продолжали движение. То, что когда-то казалось нам подарком, достойным короля, теперь превратилось в тяжкое бремя, высасывавшее из нас надежду. Единственным преимуществом, которое я мог отметить в своем состоянии, было то, что иккеанцы атаковали все реже и реже по мере отдаления от «Серкерии», и члены экипажа, отражавшие атаки, смогли подменить нас. Я и сам позволил себе несколько минут отдыха. Я натер грудь и руки до крови, и теперь их обжигал пот. И все же, несмотря на все затруднения, я видел, что наша цель близка. Дворец Подземного мира возвышался над нами. Он больше всего напоминал гигантский собор, и стены его лучились внутренней мощью. Мистер Коплер шагал вдоль длинного ряда людей, вынуждая их работать не щадя сил, и выражение величайшего напряжения на их лицах чуть было не заставило меня подменить одного из менее уставших членов команды, чтобы вновь включиться в этот изнуряющий труд. Наша задача была сравнима с проклятием Сизифа, однако на нашей стороне была надежда, упорство и любовь товарищей, будь они с Кариб, из Англии или с Марса. Перед лицом надвигающейся гибели эта разница почти исчезла.
Карина Миер возникла возле меня. Я не могу выразиться иначе, так как в моем полуобморочном состоянии я не заметил её приближения – она просто оказалась рядом со мной. Я увидел длинную рану на её шее и яркие пятна ожогов на костяшках обеих рук, но она переносила боль без жалоб.
– Капитан Лоутон, – сказала она, – могу я поговорить с вами?
– Разумеется, – ответил я, повернувшись к ней. Я уже знал, что станет темой нашего разговора. Мы немного отошли от нашей объединенной команды и ступили под голубую тень широкого утеса.
– Мы не успеем достигнуть цели прежде, чем враги настигнут нас, – сказала она. – Когда разразится бой, мы не сможем нести эту тяжесть.
– Я подозревал это.
– Если вы и ваши люди пойдете вперед, – сказала она, – то сможете передать моему брату, что я жду подкрепления. Я, как и раньше, буду защищать золото от всех, кто осмелится покуситься на него.
Ее улыбка могла бы убедить любого мужчину в искренности её намерений, однако я разгадал ее. Крушение «Серкерии» не могло пройти незамеченным, как и атаки иккеанцев, преследовавших нас. То, что от наших союзников под землей так и не пришла помощь, могло означать только одно: нам некому помочь. Карина пыталась спасти меня и моих людей.
– Есть другой выход, – сказал я. – Позвольте мне открыть переговоры. Если губернатор Смит говорит от лица этих монстров, то, возможно, он сможет убедить их. Его честь не позволит ему отказаться.
– И что вы скажете ему и его владыкам? – спросила она.
Теперь пришла моя очередь улыбаться.
– То, что покажется мне уместным, – сказал я. На секунду я увидел недоверие в её глазах. В первый раз с тех пор, как я спас её с «Варгуда», я попросил, чтобы она полностью доверилась мне, и её сомнение было неудивительно.
Наши приготовления заняли немного времени, и когда они были завершены, я сделал белый флаг из обрывка рубашки доктора Коха и ветки странного, пружинистого, как резина, марсианского дерева.
Меньше чем через час губернатор Смит появился на равнине, которую я избрал местом нашего последнего противостояния. Карина Миер была рядом со мной, а наша объединенная команда, от которой теперь осталась только половина, стояла возле накрытой брезентом громады позади нас. Окровавленные веревки лежали подле нее на пыльной земле.
Они появились из глубины оврага, лежащего к востоку. Губернатора Смита сопровождали пять иккеанских пауков. Впервые за десять минувших лет я видел его перед собой воочию. Его черный бархатный жакет был покрыт марсианской пылью. Растрепанные волосы торчали во все стороны. На его лице играла все та же приятная полуулыбка, как в тот день, когда я имел несчастье в первый раз встать на его пути, но что-то странное было в его глазах. Признаюсь, что я не мог оценивать его беспристрастно, и все же я прошу Вас поверить мне в том, что признаки безумия трудно было не заметить.
– Доброе утро, капитан Лоутон, – сказал он. – Капитан Миер, погоня за вами доставила мне изрядное удовольствие. Я поздравляю вас с хорошо сыгранной партией и рад, что мы можем завершить это дело как цивилизованные люди.
– Это еще неизвестно, – сказал я. – Мы пока не обсудили наши условия.
– Условия? Капитан Лоутон, вы очаровательны. Вот мои условия: вы и ваши соратники сложите оружие, или, клянусь Богом, вы больше не встретите рассвет ни на одной из планет.
– Вы клянетесь Богом, – фыркнул я. – Вы, вставший на сторону дьявола.
– Вернее будет сказать, – ответил он с насмешливой улыбкой, – что я встал на сторону победителей. Я здесь в качестве посла, если вам угодно, хотя это и неофициальный титул. Очень скоро иккеанцы будут править обоими мирами, и их друзья будут править вместе с ними.
Смех, которым встретила его слова Карина Миер, мог служить эталоном презрения.
– Ваши условия неприемлемы, – сказал я. – Преимущество на вашей стороне, как и прежде, и все же вы потерпели поражение. Я настаиваю на том, чтобы вы гарантировали, что нам не причинят вреда.
Иккеанец, стоявший справа от губернатора, издал чудовищный крик, пронзивший мои уши, словно нож. Я видел, что этот звук заставил губернатора вздрогнуть так же, как и меня.
– Капитан Лоутон, я уже сделал вам предложение. Ваша помощь в обмен на «Серкерию».
Я кивнул. Позади меня юный Картер проговорил:
– О, так вот что он предлагал!
– Вы умны, – продолжил губернатор. – И я вижу, что поскупился. Наша ситуация изменилась, и я изменю свое предложение. Прикажите вашим людям бросить веревки и арестовать мятежных сподвижников капитана Миер. Я гарантирую ваше безопасное возвращение в родной мир и полное помилование. Я прослежу за восстановлением вашего доброго имени. Вашу честь не посмеет подвергнуть сомнению никто во всей империи. Я лично позабочусь об этом.
Я замер. Какой удивительный шанс! Какая прекрасная месть – не кто иной, как губернатор Смит, послужит восстановлению моего имени. Я мог вернуться в общество. Меня снова будут считать человеком чести. Я чувствовал себя, как отвергнутый любовник, которому был обещан предмет его страсти. На секунду я вновь перенесся в благородные дома, где я был принят в молодости. Я вспомнил нежные глаза юной девушки, любившей меня до того, как я попал в опалу. Увидеть её вновь, коснуться её губ, вкус которых я почти забыл…
– Этого недостаточно, – сказал я. – Я требую признания, написанного вашей рукой при свидетелях, которые подтвердят его подлинность. Вы сознаетесь во всех уловках, к которым прибегли, чтобы уничтожить меня. Вы также помилуете всех моих людей. Готовы ли вы заплатить эту цену, губернатор?
Его глаза сузились, и изо рта вырвалось змеиное шипение. Я чувствовал на себе взгляд Карины Миер, но не подал вида. Наши люди стояли в полной тишине. Легкий ветерок взметал вихри пыли у нас из-под ног.
– По рукам, – наконец вымолвил он. – Даю вам честное слово, что я выполню свою часть сделки. Теперь выполните свою.
В этот момент, по воле провидения, из недр Дворца вырвалось зеленое пламя, озарив фиолетовое марсианское небо. Я услышал радостные крики команды и увидел облегчение на лице Карины.
– Сделка отменяется, – сказал я. – Жалкая, малодушная свинья! Вы думаете, что я боюсь вас? Я оседлал бурные воды океана. Я скрещивал сабли с людьми в тысячу раз лучше вас. Кто вы такой, чтобы принимать решение о моем помиловании?
– Что за…
– Этот огонь был сигналом от членов моего экипажа и людей капитана Миер о том, что они достигли Дворца Подземного мира. Пока вы теряли время, готовясь к переговорам и беседуя с нами, наши люди позаботились о том, чтобы сплав не попал в ваши руки.
Когда юный Картер и мистер Дэрроу откинули брезент, открыв взору губернатора груду грубых камней, он так широко разинул рот, что я заметил зиявший на месте удалённого зуба провал.
– Обманщик! – закричал губернатор и выхватил пистолет из-за пояса. В его глазах зажегся убийственный огонь. – Сэр, в вас не осталось ни грамма чести.
– Глупец, – сказала Карина, гордо подняв голову. – Если вы – человек чести, то сама ваша честь – жалкая бессмыслица.
Губернатор Смит направил пистолет в её сторону, целясь в лоб. Его палец на курке дрожал. Карина презрительно сощурилась, но в её лице не было страха.
– Поберегите свою детскую злость, – сказал я, делая шаг вперед, чтобы привлечь его внимание. – Вам не хватит на это воли. Вы – обманщик и трус, и все присутствующие знают, что это – святая правда. Принять помилование от вас – хуже, чем напиться мочи. Если вы – человек чести, то к черту честь. Вы – ничто. Вы. Не. Имеете. Значения. 
И в этот момент, как я и надеялся, губернатор выстрелил в меня.
Был ли мой план плодом отчаяния в попытке принять на себя выстрел, предназначенный женщине, перед которой я преклонялся? Возможно, но он сработал. Удар был такой силы, будто меня лягнула лошадь, хотя я уверен, что Вашему Величеству не доводилось испытать такой неприятности. Я пошатнулся и упал, не в силах удержать равновесие. Полагаю, что губернатору Смиту хватило времени, чтобы понять, что бешенство сделало его уязвимым, хотя только Господь теперь сможет расспросить его об этом. Прежде чем он смог позвать на помощь своих дьявольских спутников, Карина Миер бросилась вперед и раздробила его трахею одним ударом локтя. Он пошатнулся – жалкое эхо моих поступков, как всегда.
Тут же разгорелась битва. Карина Миер и наши оставшиеся соратники атаковали иккеанских воинов. Однако на секунду я встретился с губернатором Смитом глазами. Кровь лилась из раны у меня в животе. Его лицо потемнело от усилия, когда он попытался сделать вдох. Затем он закатил глаза, его тело осело на марсианскую почву, и тут, как говорится, ему настал конец.
Когда и стычка подошла к концу, доктор Кох и Карина Миер тут же подбежали ко мне. Мы победили, но угроза все еще нависала над нами. Могучие силы иккеанцев приближались, и, несмотря на мои уговоры, оставить меня все отказались, хотя я был для них обузой. Мистер Дэрроу соорудил импровизированные носилки из лап поверженных иккеанцев, и затем…
О, Ваше Величество, столь многое последовало за этим. Поведать ли вам о битве у Дворца Подземного мира и о том, как юный Картер спас нас, забравшись на огромный иккеанский корабль с кинжалом в зубах, будто по реям? О судьбоносной встрече с Герметоном, братом Карины Миер, и о невиданном коварстве его плана по свержению иккеанцев? Хотите ли вы услышать об огромных пещерах, таящихся под поверхностью Марса, о таинственном и безумном эланском хоре, о смертоносных карликах из Ирен-Ка, о людях-ястребах с Ниса, о королевах-цветах с Венеры? Как Шахерезада, я мог бы услаждать ваш слух удивительными историями тысячу ночей. Но к чему это? Я собирался объяснить, какую роль я сыграл в смерти губернатора Смита, и сделал это.
Ваше Величество, не я убил губернатора, однако стал причиной его смерти. Я нарушил обычаи и презрел честь, отверг его предложение о помиловании и навлек на себя его гнев, защищая женщину и мир, к которому она принадлежит, незнакомые мне, но ставшие для меня бесценными. Я сделал это, зная, что мог погибнуть, и решился на этот риск, потому что есть вещи более важные, чем быть слугой чести. Я в этом убеждён. Хотя некогда был человеком чести.
Ваш покорный слуга,
Капитан Александр Огастес Лоутон, гражданин Марса 

Мелинда М. Снодграсс

Писательница разнообразных дарований, Мелинда Снодграсс выступала в качестве редактора сценариев цикла «Звёздный путь: Следующее поколение» и была автором одной из лучших серий «Критерий человека» (TNG 2x09 «Measure of a Man») и ряда других. Она также работала над сценариями судебно-полицейских сериалов и была продюсером «Обоснованного сомнения» («Reasonable Doubts») и «Профайлера» («The Profiler»). Снодграсс выступает одним из создателей обширной межавторской серии «Дикие карты» в качестве редактора и автора, по которой она написала сценарий фильма для «Юниверсал пикчерз». Её перу принадлежат и несколько научно-фантастических романов – «На грани разумного» («The Edge of Reason») и «На грани уничтожения» («The Edge of Ruin»), недавно она завершила третий роман этой серии. Два других цикла писательницы трилогия «Circuit» и «Гамбит ферзя отменяется» («Queen’s Gambit Declined»). Под псевдонимом Филиппа Борникова вышли два детективных романа – «This Case Is Gonna Kill Me и Box Office Poison».
Помещённый в нашем сборнике рассказ показывает, что даже на Марсе семья может оказаться поддержкой и прибежищем, но она же может стать тесной ловушкой, а иногда и тем и другим одновременно.

Мелинда М. Снодграсс
Начертано в пыли

Наилучшая память та, что запоминает всё, кроме обид.
Оставляйте записи о добрых делах на мраморе, а об обидах – на слое пыли.
Персидские пословицы

Это был праздничный день, и толпы народа прогуливались по разукрашенным драгоценностями улицам. Сверху изящные стеклянные шпили, задевая небеса, играли разноцветными отражениями мозаик тротуаров и богатого уличного декора. Ароматы цветов, одновременно острые и сладостные, обволакивали ее. 
Продавец пирожных и рулетиков предложил ей одно из своих вычурных изделий. Длинное лицо, наподобие лошадиного, но с фасетчатыми, как у насекомого, глазами, кивало ей в знак одобрения, когда она выпевала ему свои благодарности. Сама она выглядела совсем неприметной по сравнению с остальными в этой праздничной толпе. Высокие, стройные, грациозно гнущиеся, словно тростинки под порывами ветра, каждое слово как нота, каждая беседа – симфония. Живые и когда-то бывшие шли вместе. 
Свободные разлетающиеся одежды местных жителей выглядели намного удобнее ее тесного облегающего костюма. Она вошла в храм и застыла в запахе благовоний, среди элегантных изгибов абстрактных фигур, изображенных на стенах. 
Другие молящиеся обернулись поприветствовать ее. Первый раз за долгое время она была счастлива. Подняв руки, она сняла массивный, закрывающий всю голову шлем. Черные волосы упали ей на плечи. 
Но у меня каштановые волосы. 
Матильда Майкельсон-Маккензи (для семьи и друзей – просто Тильда) проснулась, продолжая тихо напевать мелодию, которая, однако, имела мало общего с тоническим строем, принятым на Земле. Будь то на Западе или где-либо еще.
Она встала, сполоснула лицо, наблюдая, как вода закручивалась обратно в водосток системы емкостей утилизатора-восстановителя. Впервые у неё было видение. Действительно ли марсиане выглядели именно так?  До этого всегда были только звуки, без всяких зрительных образов. Но эти воспоминания кажутся уж слишком антропоморфными, слишком земными. Слишком объяснимыми. Действительно, была ли она на самом деле Мияко Маккензи? Тильде отчаянно хотелось поговорить с кем-нибудь об этих новых деталях, но единственным другим человеком, слышавшим эту музыку, был ее отец, Ноэл-Па, и если им надо было побеседовать, то делать это они должны были с особой осторожностью. Тильда не хотела навлекать на отца еще больший гнев дедушки Стивена, и так предостаточно.
Ноэл-Па как-то невзначай упомянул об этой музыке на второе утро после их приезда на ферму Маккензи и получил неожиданную порцию обидных комментариев от своего тестя. Папочка Кейн бросил на мужа умоляющий взгляд, и этот стройный отставной военный блондин сжал губы и промолчал, хотя Тильда знала, чего это ему стоило. С тех пор Стивен не упускал возможности подколоть супруга своего сына.
« И Папочка Кейн даже не пытается защищать его»,  – безнадежно подумала Тильда. Слава богу, она скоро отправится в Кембридж учиться в колледже, что послужит выходом из этой гнетущей ситуации. Но у Ноэла такой возможности не было – если только не бросить своего мужа, что уже начинало походить на правду и приводило в смятение их дочь, то есть ее.
Тем временем она думала о женщине, с которой никогда не встречалась и которая пошла в чужой инопланетный город и совершила там самоубийство. Неужели её приманила та музыка? И вдруг это таким же образом повлияет на нее саму? От страха перехватило горло. Теперь она уже действительно  никак не могла дождаться дня отлёта с Марса.
Она стала вспоминать, как они попали на Красную планету, события той ночи, что изменила их жизнь. Поступил вызов с Марса, и Кэйн пошел обсудить со своим отцом детали визита к нему. Тильда свободно витала по ходу игры в виртуальной камере, а Ноэл-Па откинулся в кресле, читая одну из его старинных книг, изготовленных еще из специально уничтоженных для этого деревьев.
Когда Папочка Кейн опять вошел в гостиную, выражение его лица и резкие складки у рта заставили Ноэла-Па резко опустить подставку для ног и молниеносно встать с кресла, выказывая свою военную выучку.
– Твой отец? – спросил Ноэл-Па, обнимая Кейна.
Папочка Кейн покачал головой.
– Нет, с ним все в порядке. Это моя приемная мать… она умерла.
Тильда выключила виртуальную камеру. Без лишних слов они пошли на кухню и сели за кухонный стол. Снаружи жесткие пальмовые листья, раскачиваемые океанским бризом, постукивали, как живые кастаньеты.
– Бог мой, они ведь поженились всего семь месяцев назад. Что произошло? – спросил Ноэл-Па.
– Она вышла в марсианский город и сняла шлем.
– Милостивый боже! Почему? Что же произошло?
– Этот, синдром… наверное. Отец нашел ее тело два дня спустя, – произнес он низким и тяжелым голосом. Наступила долгая пауза. – Он хочет видеть меня… нас у себя дома.
Ноэл-Па стоял и занимал себя, разливая чай со льдом по бокалам.
– Это совсем не похоже на ту жизнь, какую мы представляли после моей отставки.
Кейн опустил взгляд, уставившись на свои руки.
– Да, конечно.
Чтобы разрядить тягостную атмосферу, Тильда быстро встала из-за стола и принесла отцу чашку чая.
Ноэл оперся о столешницу и пристально смотрел на мужа, в то время как Кейн старательно избегал этого внимательного направленного на него взгляда голубых глаз.
– Он женился на Мияко, чтобы досадить тебе и заменить тебя ею, – тихо прознес Ноэл, обращаясь как будто к самому себе.
– Я знаю, но сейчас я ему нужен. Это не навсегда, а на какое-то время. Однажды он нас покинет. Я продам эту ферму, и мы вернемся на Землю.
– Это может затянуться надолго.
– Ему семьдесят семь. Едва ли это будет уж так долго.
Ноэл-Па покрутил свой бокал, кубики льда звякнули о его стенки.
– Я думаю, это будет справедливо. Вы следовали за мной от одного места назначения к другому – сначала Луна, потом Церера, на Крайнюю Станцию и по всему миру с тех пор.
Так Ноэл-Па и подал в отставку с военной службы в Космическом Командовании, и мы отправились на Марс. Во владения Маккензи: пять строений из красной марсианской породы под куполами для выращивания урожаев и шестой жилой: спальни, дома для рабочих, силосные башни, складские помещения и гаражи. Неожиданными для Тильды оказались изящные закрученные шпили древнего марсианского города на противоположном от фермы Маккензи берегу высохшего марсианского озера. Их поблескивающие радужными цветами стеклянные башенки почти примирили ее с переездом, и она не могла дождаться скорейшего похода в город. Вот только дед Стивен запретил кому-либо входить в него после смертельного случая с Мияко.
Со всеми предосторожностями Тильда стала собирать информацию после того, как им с отцом тоже послышалась эта музыка. Это называлось синдромом «марсианской задумчивости», и в его наиболее острой форме люди уходили в эти города и там умирали. Обычно это случалось с теми, у кого были проблемы со здоровьем, или с глубоко несчастными людьми. Что, конечно, много говорило об этом пресловутом браке весны с зимой, как судачили о супружестве Мияко со Стивеном. Не было никаких признаков плохого здоровья у двадцатисемилетней Мияко. И оставалось только одно объяснение. Которое, мягко говоря, не укрепляло репутацию Стивена.
Этот «марсианский синдром» осложнялся фактом расположения большинства марсианских городов на плодородных почвах, что послужило причиной их быстрого уничтожения. Города сровнивались с землей, и синдром охватил множество людей. Объединенное правительство срочно наложило запрет на демонтаж и разрушение городов, но пока этот запрет оформлялся законодательно и проделывал свой путь через парламент, остался только один город. Именно он стоял на противоположном от фермы Маккензи берегу озера. Со временем случаи развития синдрома стали не такими острыми, хотя полностью из практики наблюдений не исчезли, и вот сейчас марсиане пели в голове у Тильды, и она все больше погружалась в разум погибшей женщины.
Она вздрогнула и поняла, что прошло уже изрядно времени, а Ноэл-Па, наверное, не помешает помощь в приготовлении завтрака. Она надела узорчатый экокомбинезон и ботфорты, что по виду позволяло определить ее как дочь фермера, – условие, на котором настаивал дед. Поскольку большинство служб и филиалов Космического Командования размещалось вблизи экватора для облегчения запусков, до этого ее жизнь проходила в теплых и экзотических местах – в австралийском Золотом Берегу, Гавайях, островах Флоридского рифа, бразильском Сан-Паулу, где негласной униформой были сандалии и купальный костюм. Сейчас она живет в древнем, почти безвоздушном мире, где трещина в куполе или невесть откуда взявшаяся буря, сбивающая сверхлёгкие флаеры, на которых тут все летали, без труда могут тебя убить. Распушая волосы, лежавшие локонами на плечах, она подумала: конечно, и на Земле существовали вещи, которые могли убить ее, но дома мир не выглядел таким активно враждебным. Просто нет сил ждать, когда же она вырвется отсюда!
Она прошла через большую гостиную. Каблуки сапожек постукивали о каменный пол. Дом Маккензи был вырублен из красных скальных пород, обступавших ложе древнего озера с трех сторон. Его три этажа вмещали два поколения назад многочисленный и шумный клан, но теперь в нем оставалось только четверо его бывших представителей: дедушка Стивен, его сын Кейн, муж Кейна и их единственнный ребенок – Тильда.
Тильда проверила свое новостное кольцо-шарик. Там было послание от Али аль-Джахани, одного из немногих проживающих в этих краях ее сверстников. Его семья владела фермой к западу от них, и ему позволялось уже пропускать некоторые фермерские работы перед отбытием через несколько недель в Париж, чтобы начать там обучаться медицине. Он предлагал слетать на марсианский Олимп, на что она ответила согласием присоединиться.
Тильда также располагала свободным временем, потому что если Ноэл-Па согласился на ее обучение летному делу на длиннокрылых местных флаерах, он всячески противился ее привлечению к другим видам марсианской деятельности. К примеру, попыткам Стивена направить ее на работы в сортировочные и упаковочные павильоны. Она, как и Али, собиралась скоро отправиться в колледж. И не было никакой необходимости осваивать премудрости фермерской поденщины.
Ароматы коричных круассанов и булочек из дрожжевого теста, поджаривающегося бекона и насыщенный чувственный аромат кофе сопровождали ее на пути в кухню. Ноэл-Па ходил вокруг большого каменного стола, расставляя тарелки и раскладывая столовые серебряные приборы. На Земле Папочка Кейн поддерживал «огонь домашнего очага», как это называл Ноэл-Па, но здесь, на ферме Маккензи, Кейн демонстрировал умения, недостающие Ноэлу: как управляться с большими тракторами, уборочными комбайнами, молотилками. Ноэл-Па мог, конечно, научиться, но Папочка Кейн уже владел этими знаниями загодя, таким образом они поменялись ролями. Тильду не удивило, что бывший военный офицер показал отменные умения на кухне, как и прежде в сражениях.
Он обернулся на ее шаги и поцеловал в макушку. Она его крепко обняла.
– Итак, чем тут помочь?
– Взбить яйца для фриттаты.
Она взбила три дюжины яиц и помогла Ноэлу-Па приправить их и перелить в гигантскую сковороду. Яйца присоединились к бекону, уже запекавшемуся в духовке.
– Я думала о Мияко вчера вечером. Мне казалось, я сама была  Мияко. Она приветливо общалась с марсианами, и они пригласили её к себе, угощали ее едой, а затем был храм, – тихо сказала Тильда своему отцу.
Он взглянул на нее с тревогой, лицо его напряглось.
– Я не сошла с ума.
– Знаю.
– Так значит, ты тоже о ней думал? – спросила Тильда.
Ноэл-Па сверился с часами на рукаве своего костюма и покачал головой.
– Не сейчас. Не здесь, – произнес он. Затем он стал вслух отсчитывать в обратном порядке: – И три… два… один.
Послышались неразборчивые звуки голосов и шарканье подошв обуви, очищаемой от грязи на закрепленном сразу за дверью скребке. Неженатые работники фермы, которые проживали в общежитиях неподалеку вдоль дороги, Папочка Кейн и дед Стивен зашли в кухню.
Мысли Ноэла были в совершенном смятении, пока он доставал фриттату из духовки. Каким образом погибшая супруга его тестя могла проникнуть в его воображение и в воображение его дочери? Он явственно ощущал все одиночество, грусть, ненависть Мияко. Ненависть к ее пожилому супругу. Горечь и негодование по отношению к семье, по существу продавшей её Стивену. Или же просто его недовольство тестем выразилось в форме подобного фантома?
«Well, why not just make a damn omelet?» the old man asked.
«A little hard to flip three dozen eggs, and this way I could time it for when you all came in,» Noel said placidly. Peace at any price,  he reminded himself.
Ноел посыпал свежей петрушкой блюдо из подошедших яиц и нарезал его на индивидуальные порции. Тильда достала бекон и коричные рулеты, и все было расставлено на длинной столешнице.
Стивен сел во главе стола, а Кейн с другой стороны. Никому не пришло в голову оставить свободным место рядом с Кейном, а Кейн не возразил. С чувством какой-то нелепой обиды Ноэл занял другое место на общей скамье.
– Что это такое? – вопросил Стивен.
– Фриттата… такой итальянский омлет, – ответил Ноэл.
– Ну, и почему нельзя было сделать человеческий омлет? – спросил старик.
– Немного затруднительно взбивать тридцать яиц, а так я успел приготовить блюдо к вашему приходу, – примирительно ответил Ноэл. «Мир любой ценой» , – напомнил он себе.
Стивен лишь харкнул в ответ. Ноэл заметил, как Тильда глянула на Кейна, но тот уставился в свою тарелку. В первый месяц после их прибытия Кейн постоянно импульсивно бросался на защиту Ноэла от нападок отца, но теперь перестал. Сперва сам Ноэл просил Кейна не реагировать так остро, думая, что Стивен в итоге примирится с ним. Но его тактика мирного наступления провалилась, и через некоторое время он стал чувствовать, как Кейн начинает солидаризоваться с отцовской постоянной раздражительной критикой Ноэла.
Их сексуальные отношения всегда были полноценными и активными, но даже эти периоды близости стали реже из-за обычной физической усталости Кейна. Во всяком случае, так Ноэл успокаивал себя, слушая похрапывания Кейна и тоскуя по его любовным прикосновениям.
Ноэл томился одиночеством и отчуждением.
Одиночеством и отчуждением, как и Мияко. 
Ноэл изучал такой знакомый и любимый профиль мужа и задавался вопросом, когда вдруг он прилепился к чужому человеку. Он хотел поймать взгляд Кейна, и на какой-то миг ему это удалось, перед тем как молодой человек отвел взгляд в сторону. Ноэл знал эту манеру. Знал, что означает подобное поведение. Оно свидетельствовало о нарастании чего-то такого, о чем Кейн не хотел говорить с ним. Аппетит у Ноэла пропал. И запах еды стал почти тошнотворным. Ноэл отодвинул свою тарелку.
Стивен фыркнул.
– Видишь, даже тебе не нравится это чертово блюдо, – сказал он.
Ноэл сохранял дружелюбное выражение лица, но убрал руки на колени, чтобы никому не было видно, как они сжались в кулаки. И снова в голове пронеслось, как заклинание: чтоб тебя разбило, чтобы тебя разбило, чтоб тебя хватил удар! 
Он мало общался со своим тестем до переезда сюда. Стивен и Кэтрин, мать Кейна, были у них на свадьбе, которая состоялась на Земле. Кэтрин была милой женщиной, с грубовато-добродушными и сердечными манерами. Чего никак нельзя было сказать про Стивена. Ясно – он был против, чтобы его сын женился на этом «земляном червяке», хотя у Ноэла в его карьере была масса назначений по всему миру от Космического Командования. Для Стивена это не имело никакого значения, он всех разделял на уроженцев Марса и прочих: Ноэл был как раз из прочих.
На крестины Матильды Стивен приезжал уже один. Кэтрин умерла за два года до этого от скоротечного рака. Тогда уже старик постарался убедить их вернуться обратно на Марс и таким образом сделать Тильду истинной Маккензи. Позиция Кейна была тверда, и он отказал. Ноэл как раз стал коммандером, и звание адмирала для него было уже не за пределами возможного, к тому же Ноэл знал, как Кейн любит мягкий бриз и теплое солнце Земли. И как ему нравится гулять вечерами с ним, рука в руке, без разъединяющего барьера экокомбинезона. И что он вовсе не рвался вновь копать картошку или молотить пшеницу.
Ноэл знал, как было больно Кейну, когда Стивен объявил о своей новой женитьбе и когда старый негодяй, не стараясь смягчить ни слова, цинично объяснил, почему он это делает. Мияко нужна была в качестве родильной машины, по мнению этого типа. Как шанс положить начало новой семье, семье фермеров, настоящей марсианской  семье. Семье, которая бы чувствовала и понимала историю и преемственность и никуда бы не уезжала из этих мест. Затем случилась эта трагедия с гибелью Мияко, и Кейн счёл своим долгом вернуться, а понятие долга Ноэлу объяснять было не нужно.
Завтрак закончился, и фермерские работники вернулись к своим обязанностям во главе со Стивеном. К удивлению Ноэла, Кейн остался и помог ему с Тильдой убрать со стола и загрузить посуду в моечную машину.
– Чем ты сегодня собираешься заниматься? – спросил Кейн у дочери.
– Мы с Али полетим на флаерах к Олимпу.
– Ладно. Хорошо тебе провести время, – сказал Кейн, поцеловав ее в щечку.
– А как там с метеопрогнозом? – спросил Ноэл, стараясь сохранять непринужденный тон, чтобы не выдать родительской обеспокоенности.
– На следующие два дня пыльных бурь не предсказывают, – ответила она беспечно. Положив руки ему на плечи, она стала на носочки и чмокнула его в щеку. – Не волнуйся.
В ее голубых глазах танцевало упрямое и любопытное озорство. Самая очевидная наследственная черта, которую он передал своему ребенку. Теплый оттенок ее кожи цвета кофе с молоком и каштановые кудри – это все досталось от Кейна. В груди у Ноэла защемило. Дверь на задний двор закрылась за ней, и на кухне стало неожиданно тихо.
Он повернулся к мужу и улыбнулся.
– Ну вот, теперь весь дом в нашем распоряжении, – сказал Ноэл, вкладывая будоражащий призыв в свои слова. Но мрачно-суровое выражение лица Кейна нисколько не прояснилось, а стало даже жестче.
– Да? И что я теперь сделал не так? – спросил Ноэл.
– Давай поговорим об этом в нашей комнате.
Ноэл укоротил свой шаг, чтобы не обгонять своего миниатюрного супруга. Их комната являла собой гармоничное соединение их личных пристрастий. Полка с древними книгами из переработанных деревьев, несколько абстрактных картин Кейна, чью перевозку сюда с Земли они специально оплатили. Кейн намеревался заняться живописью, когда они где-то прочно осядут в собственном жилище, но, как и многие другие, этот план не материализовался. Боевые доспехи Ноэла стояли в углу комнаты, наподобие латника из какой-то инопланетной армии.
– О’кей, что не так? – спросил Ноэл.
– Отец записал Тильду в Лоуэллский университет на агрономический факультет.
– Ну, я думаю, он может забрать свои деньги назад, – произнес Ноуэл. – Она собирается в Кембридж и отбывает туда через три недели.
Кейн отвёл взгляд, потом подошел к туалетному столику и начал переставлять там предметы.
– Я отменил ее предварительную регистрацию на рейс на Землю и позвонил в приемную комиссию.
– ЧТО? – Это был тон, приберегаемый Ноэлом для рекрутов, нарушающих субординацию.
– Она моя наследница.
Ноэл сдерживался от перехода на повышенный тон.
– Что же случилось с планами «мы продадим это после него» ? – Кейн перешел в другую часть комнаты и ничего не ответил. – Я полагаю, этот план больше не действует?
– Это честная работа и честный образ жизни, может быть, даже благородный и почетный. Мы кормим Землю, – сказал Кейн, занимая оборонительную позицию.
– Мой прапрапрадед выстроил этот дом, вспахал эту целину впервые за тысячи лет. Это правильно, что Маккензи будут продолжать здесь свое дело.
– Тильда также и Майкельсон, и она имеет другие планы. Я  имею другие планы.
– Я думал, твой план – быть со мной, – произнес Кейн.
– Так и есть, но… – теперь настала его очередь вести разговор. – Ты же не хотел жить, как он. Ты говорил, ты никогда не захочешь вернуться.
– Планы меняются.
– Несомненно. Но ты и твой ужасный отец не имели права принимать это решение о будущем Тильды.
– Вот это и вышло наружу.
– Да, он поганец, и ты это знаешь. Ты обычно так и говорил . И Тильда отправится в Кембридж, хотя бы мне пришлось самому её туда отвезти.
– Ты не сможешь. Мы остановим твой вылет в порту. Она дочь уроженца Марса. Мы можем удержать ее здесь.
Ноэл схватился за голову.
– Я больше не понимаю тебя и не знаю, кто ты, вообще, есть. Как ты можешь творить такое по отношению к своей дочери? Ко мне?
Кейн пересек комнату и схватил его за плечи.
– Смотри, пусть он думает, что победил. Когда Тильде исполнится двадцать один год, она сможет делать все, что ей заблагорассудится, но это даст мне время поработать со стариком… и тогда… и… вещи могут измениться.
– Во-первых, старик не меняется. Он днями напролет твердит нам, насколько он чертовски стоек, упрям и ни на что не поддается, – сказал Ноэл с горечью. – И во-вторых, не думаю, что можно рассчитывать, что всё сложится так, что он умрёт, а ты удобным образом избежишь противостояния ему. К тому же три с половиной года – слишком большая задержка для Тильды. Как изучение агрономии в задрипанном колледже на Марсе поможет ей попасть в хороший университет, особенно после того, как она уже раз отказалась от места.
Кейн оцепенел.
– Я оканчивал Лоуэлл.
– Я не имел в виду…
– Нет уж, имел. Ты думаешь, здесь мы все наподобие туповатых селян, этаких зажиточных простаков из Хиксвиля.
– Не меняй тему. Это уход в сторону. Ты должен ясно осознать и не обманывать себя относительно своих действий. Ты выбрал выход для трусов. Не перечить отцу и не отстаивать свою позицию, позволяя тем самым страдать Тильде и мне из-за своей бесхребетности!
В тот же момент, когда эти слова вырвались у него, Ноэл пожалел, что не подыскал других слов. Даже несмотря на смуглую кожу Кейна, было заметно, как кровь ударила тому в лицо.
– Вот теперь-то я вижу, как известный офицер КосмоКома думает обо мне!
Он взвился и ринулся к двери.
– Кейн, постой! Мне жаль, я…
Тяжелая металлическая дверь закрылась с тихим шуршанием, но казалось, она громко хлопнула за ним.

Тильда отбросила назад фонарь и забралась в свой чрезмерно ярко и многоцветно раскрашенный ультралёгкий флаер. «Вероятно, из-за вездесущести красного цвета на Марсе местные жители имели склонность применять такие безумные сочетания цветов?» – задумывалась она. Ее был выкрашен под серебро с голубыми звездами и лунами и многоцветными спиральными вихрями повсюду, на большей части поверхности крыльев и фюзеляжа. Она медленно покатилась по направляющим мимо больших гусеничных грузовиков, которые транспортировали их ценные грузы в космический порт Лоуэлл-сити. Разгона по наклонным направляющим и сверхдлинных крыльев хватило, чтобы ухватиться за разреженную атмосферу Марса, и вот она уже летит. Вдалеке она различила черный флаер Али с серебряными молниями, который также набирал высоту, забираясь все выше в румяные небеса.
Она заложила вираж, чтобы приблизиться к нему, и они полетели дальше на параллельных курсах, почти касаясь крыльями друг друга над марсианским городом. Хотела бы она знать, что марсиане из ее видений подумали бы теперь о нём. Самоцветные башни почти не изменились, но улицы и бульвары почти сглажены, засыпаны красной пылью, над которой выли и стонали нестихающие марсианские ветра вместо песенных мелодий.
Тень от крыльев ультралегких флаеров пронеслась по пескам и скалам этой планеты, играя в догонялки с мелкими песчаными вихрями, танцующими вокруг кратеров и на плато. Неяркий свет далекого марсианского солнца поблескивал на куполах, покрывающих поля местных поселенцев.
Через ветровое стекло девушка разглядывала надвигающуюся массу горы Монс Олимпус, самого крупного вулкана Солнечной системы. Вершина упиралась в красное небо Марса, а несколько облачков зацепились за склоны, словно гора куталась в тонкую шаль.
Али нарушил молчание.
– Мне этого будет не хватать.
– А ты бывал на Земле?
– Нет.
– Тебе там понравится.
– Мама боится, что мне не захочется возвращаться.
– И что ты ей сказал?
– Я пообещал вернуться. – Он чуть помедлил. – Но я солгал. Совершенно не знаю, какие у меня будут планы после того, как я проведу столько лет в земном гравитационном колодце – сначала колледж, интернатура, возможно – ординатура.
– Может, тогда было бы честно так и сказать? – предположила Тильда.
– Она и так всё время плачет. Что с ней будет, если я ей так прямо скажу?
Они перелетели канал, и Тильда вдруг предложила:
– Давай сядем.
– Зачем.
– Хочу кинуть камушек в канал. Никогда прежде не пробовала.
– Надеешься, что-то оттуда выползет? – поддразнил Али.
– Конечно, нет. Просто… поддержи меня, ладно?
– Ладно.
Они выбрали ровный участок неподалеку от чёткой линии канала и посадили флаеры. В уменьшенной гравитации Марса они могли делать длинные летящие шаги, вскоре достигнув кромки канала. Та совершенно явно была искусственного происхождения, словно вырезанная лазером, с совершенно отвесными стенками. Тильда знала, что первые исследователи опускали зонды в каналы, но ничего не обнаружили. Только стенки из стекловидного материала. Для чего марсиане строили их? Для какой цели?
Вначале страх, что кто-то мог обитать в их глубинах, несколько отпугивал колонистов, и они опасались селиться вблизи каналов, но годы шли, и никто оттуда не показывался, поэтому потребность в воде вытеснила страх. Родная планета в тисках климатических изменений постепенно утрачивала посевные площади, миллиардам землян требовалась новая житница. Поэтому все предупреждения и опасения были отодвинуты, на Марс потянулись колонисты.
Тильда встала на колени у кромки канала и взяла камушек.
Бросила его вниз. Подождала какое-то время, считая удары сердца.
Как и ожидалось, ничего не случилось.
– Так странно, что они не оставили никаких записей, – сказал Али.
– Полагаю, О’Нил прав, и они передавали информацию через музыку, – ответила Тильда, ссылаясь на теорию наиболее известного ксеноархеолога Марса.
– Такой метод уж очень громоздок. А что, если ты – марсианин, которому слон на ухо наступил? Тогда ты будешь вроде немого?
Тильда рассмеялась, сбрасывая груз нескольких недель постоянного напряжения.
– Интересный вопрос.
– Со мной всегда так. Масса интересных вопросов и никаких ответов, – сказал Али. У него была симпатичная улыбка. – Чего ты теперь хочешь?
– Наверное, пора домой, – неуверенно сказала Тильда.
– У меня с собой надувная палатка, мама уложила нам с собой ланч.
– А может, махнём к Лицу? Сможем там друг другу процитировать «Озимандию».
Полёт занял ещё час. С воздуха Лицо было массивным, его суровое выражение со слепо вперившимися в красное небо глазами и прямой линией рта легко различимым. Но после посадки всё рассыпалось на разрозненные красные скалы. То, что различимо из космоса, для восприятия на поверхности оказывается слишком велико.
– Интересно, как они вырезали его черты? – спросил Али, когда они устанавливали палатку.
– Должно быть, с воздуха, – сказала Тильда. – Лазерами.
– Не хотел бы я быть на месте парня, который промазал мимо контура, – сказал Али, открывая баллон с кислородом. Тильда установила небольшой обогреватель и с облегчением сняла шлем.
Миссис аль-Джахани чудесно готовила и упаковала им баклажанную икру баба-гануш и цыплёнка карри с нежным хлебом питой. На десерт – сочащуюся мёдом пахлаву. К счастью, пчёлы быстро привыкли к жизни под куполами. Что было весьма удачно, поскольку на Земле они почти исчезли.
Когда Али ещё дома укладывал корзинку для пикника, он набрался храбрости и сказал:
– Я вот думал. Я еду в Париж. Ты будешь в Кембридже. Вовсе недалеко. Может, получится… встречаться.
– Я не против, – сказала Тильда, вдруг увидев в красивом темноволосом Али потенциального партнёра. Конечно, стоит об этом ещё поразмыслить, но в тот момент предложение окутало её радостным возбуждением.
Они вновь надели шлемы, сложили палатку и убрали её во флаер Али. Затем направились к Лицу. Кто-то из предыдущих посетителей-людей вырезал ступеньки на боку гигантской лежащей скульптуры. Тильда ощутила смутную неловкость, взбираясь по ним, но потом пожала плечами: в конце концов, не она же это сделала, было уже поздно что-либо исправлять. Наверху они прошли по массивному подбородку, перебрались на щеку и остановились, глядя в провал левого глаза.
– Интересно, кем он был, – тихо сказала Тильда.
– Вот почему им следовало оставлять записи, – сказал Али.
Он помолчал, затем добавил:
– Эй, хочешь прийти к нам поужинать?
Тильда вспомнила мрачное молчание за столом в доме Маккензи и радостно кивнула.
– Да, спасибо. Я сообщу своим, когда мы взлетим.
– Тогда лучше не задерживаться, – сказал он, щурясь на заходящее солнце.
Ноэл-Па дал своё согласие, но каким-то напряжённым голосом. Он надеялся, что они с Папочкой Кейном не разругались снова.
Небольшой солнечный диск опустился за горизонт. Взошли луны Марса и разминулись, двигаясь по своим разнонаправленным орбитам. Без существенной атмосферы звёзды казались совсем близко. Словно сговорившись, юноша и девушка летели в молчании, переживая этот момент. Через некоторое время показались купола фермы, поблескивая на горизонте, словно пойманные звёзды. От башен марсианского города протянулись пальцы теней, которые будто хотели схватить звёзды и луны.
Ужин в доме аль-Джахани был шумным, очень вкусным, немного беспорядочным, но очень весёлым. Лицо миссис аль-Джахани, обрамлённое шарфом, выглядело изысканной камеей. У мистера аль-Джахани на коленях сидела их младшая дочь Жасмин. Двое младших братишек Али исподтишка щипали друг друга, а Сирадж, озорно посверкивая чёрными глазами, завёл дразнилку «У Али подружка», чем в конце концов заслужил от старшего брата тычок.
Это напомнило Тильде весёлые обеды в уютном семейном кругу с отцами до переезда на Марс. Она с некоторой завистью подумала, как было бы хорошо, если бы они вырастили для неё маленького братика или сестричку, но понимала, что такая технология для офицерского жалованья была дороговата. И всё же теперь их ситуацию разрешить было бы легче. Возможно, кто-то из этих воображаемых братьев-сестёр захотел бы стать фермером и это бы смягчило деда Стивена.
После ужина они играли в маджонг и скраббл, к большому неудовольствию мальчишек, которые хотели загрузить симуляцию и пострелять пришельцев. Когда Жасмин уснула у матери на руках, Тильда поняла, что пора прощаться. Али проводил её до флаера и сжал её руку на прощание.
– Было очень хорошо. Благодарю, что ты согласилась провести день со мной, – тихо сказал он.
Тильда посмотрела на очертание его щеки, рот с восхитительно полной нижней губой и подумала, что, будь они на Земле, он бы сейчас наклонился к ней и поцеловал, но тут их разделяли шлемы. Взамен она тоже сжала ему руку.
– Спасибо, что пригласил. Всё было чудесно.
– Нужно ещё раз встретиться перед отъездом.
Он обнял её, и Тильда с удовольствием откликнулась. Затем она забралась во флаер и перелетела через канал, разделявший их две фермы.
С удивлением она обнаружила, что оба отца ждали её возвращения в гулкой гостиной. Ноэл-Па выглядел бледнее обычного и сидел с таким неподвижным лицом, что больше походил на статую, чем на живого человека. Папочка Кейн обнял её за плечи и подвёл к дивану, но почему-то не глядя на неё прямо.
Затем он заговорил, и с каждым произнесённым Кейном словом Тильда чувствовала, как жизнь покидает её. Ей захотелось кричать, бежать куда-то, кидаться на каменные стены, которые, казалось, сжимаются вокруг. Она сидела сгорбившись, лелея свою боль.
– Но… но я вовсе не хочу изучать агрономию, – наконец сказала она. Продавливать слова сквозь горло, болевшее от невыплаканных слёз, было мучительно. Тильда всё же попыталась улыбнуться. – С растениями у меня, папочка, ничего не получается, ты же знаешь. У меня даже фикус умер!
Всегда раньше Папочку Кейна удавалось рассмешить, но на сей раз он был неколебим.
– Ты – Маккензи. А мы выращиваем всё.
– А некоторые из нас убивают кое-что.
Взгляд Тильды метнулся к другому отцу, и её испугало выражение лица Ноэля, с каким он смотрел на мужа. Кейн вздёрнул подбородок и сузил глаза, посмотрев на Ноэля.
– Это, вне всякого сомнения, прозвучало угрозой.
– Я просто имел в виду, что я солдат. Ты ведь почему-то не заставляешь её вступить в Космические силы. Почему она обязательно должна продолжать твою  семейную традицию?
– Ты сам сказал, что убиваешь, – неприятным тоном сказал Кейн. – А для неё я хочу иного.
Тильда встала и положила дрожащие пальцы на руку Кейна.
– Я тоже хочу для себя иного, но это должно быть то, чего именно я  хочу. А я хочу изучать философию и историю религий. Хочу понять марсиан и обитателей ледяной Европы. Пожалуйста, Папочка.
Голос её в конце прервался, и она боялась, что просьба получилась как у пятилетнего ребёнка, который клянчит игрушку.
– Марсиане мертвы. А существа с Европы, вероятно, вообще не обладают разумом, и ты со своей степенью сможешь только преподавать, – сказал Кейн.
– А что в этом плохого? – отрывисто спросил Ноэл.
– Это бесполезно и бессмысленно, – Кейн шумно дышал. Он посмотрел на Тильду сверху вниз: – До твоего совершеннолетия мы с твоим дедом оплачиваем счета и устанавливаем правила. Ты отправишься в Лоуэллский колледж. Занятия начинаются через пять недель.
Она не выдержала именно суровости тона, который расстроил её сильнее слов. Тильда всхлипнула и выскочила из комнаты. Ничего не видя от слёз, застилавших глаза, она бежала к себе в спальню; до ушей донёсся оправдывающийся голос Папочки Кейна:
– Она выплачется и назавтра будет в порядке. Дети быстро всё переживают.
Ноэл резко бросил:
– Ты разбил нашей дочери сердце! Не думаю, что она сможет простить тебя за это.
Когда Ноэл осторожно зашёл к ней в спальню, то увидел, что она в изнеможении заснула. Тихое шуршание раздвижной двери не разбудило её, и ему пришлось потрясти дочь за плечо. Она села, отлепляя приставшие волосы от мокрого лица. Глаза её были красны, веки набрякли, и она зажмурилась, когда Ноэл включил ночник.
Он присел на край кровати, и тогда она отчаянно обхватила его руками.
– Неужели они действительно могут меня тут держать насильно, пока мне не исполнится двадцать один?
– Да. Тут действуют марсианские законы, а они всегда были довольно консервативны.
– А ты пришёл уговаривать меня потерпеть. – Из её голоса исчезла молодая энергия. Она говорила, словно старушка.
– Нет. – Он нервно мял край покрывала. – Есть способ обойти это правило совершеннолетия. И здесь марсианский консерватизм нам на руку.
Она приподнялась на постели и теперь стояла на коленях, в душе затеплилась надежда.
– Хорошо, я согласна. Что нужно сделать?
– Погоди. Дай рассказать. Может, ты ещё решишь, что агрономический факультет Лоуэлльского колледжа предпочтительнее. – Он помолчал, затем набрал в грудь воздуха и заговорил снова: – Нужно вступить в армию. Это допускается с семнадцати лет с разрешения лишь одного из родителей. Затем ты подаёшь рапорт на зачисление в программу получения высшего образования – «От зелёного к золотому». Ты служишь год, но с твоими результатами тестов, дисциплиной и рекомендациями командиров, которые мне обязаны многим, ты будешь зачислена. Кембридж держит для тебя место. Ты будешь учиться в университете, нужно только год отслужить. И станешь офицером.
Она нахмурилась, прикусив губу.
– Я должна буду изучать то, что прикажет Космическое Командование?
– Им не важно, какую ты выберешь специальность. Только успехи в освоении.
Она размышляла. Возможно, примеряла на себя синюю с золотом форму, подумал Ноэл.
– Ты научил меня стрелять.
– Верно.
– А может скоро случиться война?
– Трудно сказать. Не думаю. После восстания на Поясе Астероидов земные политики, похоже, поняли, что намного полезнее вести с колонистами переговоры, чем давить на них силой. Надеюсь, эта тенденция продолжится.
– Вот что тебя больше всего во всём этом злит – что на нас давят, верно?
Он крепко обнял её.
– Да, думаю, так и есть.
– Тогда хорошо…
Он приложил палец к её губам.
– Нет, я хочу, чтобы ты хорошенько подумала. Помни, гарантии, что это сработает, у нас всё же нет. Планы могут разлететься в дым. Дай мне знать через несколько дней. Но что бы ты ни решила, прошу тебя не перечить Стивену. Если он сочтёт тебя упрямой и непокорной, нам будет труднее ускользнуть. Это если ты решишь добровольно вступить в армию.

Она думала три дня. Просматривала фильмы и документальные записи о восстании в Поясе Астероидов на своём шоу-симуляторе. Сможет ли она пройти базовую подготовку? Вероятно. Она в неплохой форме и любит энергичные движения. Оружие её не пугало. Смерть страшила. Но ведь она всем страшна, чем это отличается от чувств всех прочих людей?
По совету отца Тильда не стала устраивать сцен. Стивен принял её молчание за согласие и окружил её вниманием. Каждый раз, обнимая её, он бросал победный взгляд на Ноэл-Па, будто говоря: «Она теперь моя». К своему зятю Стивен стал ещё более нетерпим.
На третью ночь они втроём сидели в гостиной. Ноэл-Па на диване зашивал одну из рубашек Кейна, пока Кейн просматривал каталог семян на своём видеокольце.
– Когда Тильда начнёт учёбу, мне хотелось бы оставить пока работу по дому и присоединиться к тебе в поле, – сказал Ноэл-Па.
– Мне бы тоже этого хотелось, но, может, не сразу. Отцу нравится работать со мной в паре.
– А почему он не может работать с вами обоими? – спросила Тильда, хотя это было скорее вызовом, чем вопросом.
Ноэл-Па бросил на неё предупреждающий взгляд, а Кейн выглядел измученным и раздражённым.
– Знаешь, просто сейчас не лучшее время. Лучше пока…
Он не договорил.
– Что пока? – потребовала ответа Тильда.
– Я ложусь спать, – рявкнул Кейн и вылетел из гостиной. Тильда заметила, как Ноэл проследил за ним взглядом и как печальные складки пролегли у него на лице.
– Пойдём, посмотрим на звёзды перед сном? – предложила она.
Ноэл кивнул и вышел из дома вслед за ней. Купол приглушал сияние звёзд, а быстро летящему над головами Фобосу придавал радужный ореол.
– Я приняла решение. Хочу завербоваться. А когда я улечу, возможно, деду придётся принять тебя и перестать хвататься за меня как надежду.
Он ласково погладил её по руке.
– Не волнуйся обо мне. Давай сначала перебросим тебя на корабль КосмоКома.
Он подставил ей локоть и под руку повёл на поле, где просматривались все подходы, а их самих бы никто не мог подслушать.
– Долговременный прогноз уверенно предвещает начало сильнейшей пылевой бури на послезавтра. Она будет двигаться к Лоуэлл-сити, но мы сможем её опередить.
– А Папочка со Стивеном не смогут за нами последовать, потому что к тому времени, когда они поймут, что нас нет, взлететь будет нельзя, а гусеничные машины слишком медленные по сравнению с нами.
Ощущение общей тайны возбуждало.
– Именно так. Отправляйся вместе с Али завтра и собери, что хочешь взять с собой. Много не бери. В шкафчики КосмоКома много не запихнёшь. Оставь всё в кабине флаера.

Вид набирающей силу бури испугал Тильду. Сила бури должна была стать чудовищной, на юге вздымались клубы до самого верха атмосферы, зловеще меняя форму от порывов ветра. Постоянный гул выводил из себя, но когда буря накроет купол, она будет реветь и выть, как тысяча баньши. Кейн и Стивен давали распоряжения работникам по проверке куполов.
– Мы с Тильдой пойдём проверим флаеры, – крикнул Ноэл-Па, когда они проходили мимо совещающейся группы.
– Погодите! – окликнул было их Стивен.
– Слушайте, отец, если есть что-то, чему я давно обучен, так это как прочнее закрепить флаер. У меня на эту тему вполне хватало практики. – Ноэл-Па не стал ждать ответа, а взял Тильду за руку и поспешил к шлюзу, который был ближе всего к флаерам.
Стоило ступить наружу, как ветер чуть не сбил Тильду с ног. Ноэл-Па обхватил её за талию и стабилизировал. Согнувшись навстречу ветру, они побежали к флаеру Тильды. Ноэлю-Па пришлось повозиться с колпаком, чтобы его открыть. Отец подсадил её, и Тильда забралась внутрь. Он прижал свой шлем к её и крикнул:
– Я открою зажимы, и тебя сразу поднимет в воздух.
– А как ты…
– Я справлюсь. Приготовься.
Он закрыл колпак и спрыгнул на землю. Затем отпустил зажимы. Флаер задрожал. Когда отец от него отошёл, Тильда начала движение по направляющим, а ветер с силой налетал на борт и заставлял вибрировать длинные крылья. Она взлетела, сделала круг и увидела, как отец подбежал к другому флаеру, откинул колпак и отпустил один державший флаер зажим.
Ветер всё крепчал, пыль затмевала солнце, создавая непривычный сумрак. Тильда с трудом удерживала управление, пока отец побежал освобождать второй зажим. Из шлюза вырвался сноп света на красную землю. Оттуда показалась фигура в экокомбинезоне и кинулась на Ноэля. Слишком низенькая и широкая, чтобы быть Кейном. Тильда включила радио и услышала яростную ругань деда в наушниках:
«Ублюдок! Сукин ты сын! Тебе её не отнять у меня».
«Стивен, – голос Ноэля-Па был громкий, но всё ещё увещевающий. – Это же…»
Но он так и не договорил. Старик ринулся на него, осыпая ударами. Ноэлю-Па удалось удержаться на ногах, но теперь они стояли, словно обнявшись. Стивен продолжал наносить удары, а офицер КосмоКома пытался сдерживать натиск и не отвечать ударами на удар. Наполовину закреплённый флаер болтался из стороны в сторону, как хвост взбесившегося скорпиона. Тильда всё позабыла об их планах. Она перевела радио на канал аварийной связи и закричала: «Папочка! Папочка! На помощь!»
Было всё труднее удержать крылья ровно под порывами воющего ветра. Ноэлю-Па удалось оттолкнуть Стивена, но он не заметил, как хвост флаера мотнуло сильнейшим порывом ветра в его сторону. Удар пришёлся по его спине и затылку, и Ноэл рухнул на песок.
– Папа! – крикнула Тильда и повернула нос своего флаера на посадку.
Она дрожала от страха и из-за этого, в совокупности с ветром, села ужасно плохо. Одно колесо сломалось, а крыло глубоко зарылось в песок и смялось. Она откинула колпак и выкарабкалась наружу. Едва не падая, ринулась к отцу. Стивен стоял рядом с ним, уронив руки и наклонившись против ветра. Он смотрел на Ноэля-Па со смешанным выражением потрясения и ярости на морщинистом лице.
Тильда упала на колени рядом с неподвижным телом отца.
– Ты – чудовище! Ненавистный старый мерзавец! Ты убил его. Я тебя ненавижу! Ненавижу!
Её слова хлестали Стивена не слабее ветра.
Шлюз открылся, и оттуда выскочила ещё одна фигура в эко-комбинезоне. К ним, задыхаясь, подоспел Кейн.
– Ноэл. Боже, Ноэл.
Налетел новый порыв ветра, который покатил прочь искалеченный флаер Тильды.
– Нужно укрыться под куполом! – крикнул Стивен.
Папочка Кейн, кряхтя, но всё же поднял мужа на руки, и они все вчетвером двинулись к шлюзу.

Буря разыгралась в полную силу, совсем закрыв солнце и ввергнув всех в уныние и тоску непрекращающимися завываниями за преградой купола. Ноэл лежал в постели, не приходя в сознание. Генри, один из работников, имеющий подготовку по оказанию первой помощи, сделал всё, что было в его силах.
– Его надо доставить в больницу в Лоуэлл-сити, – сказал он, но, разумеется, буря сделала это невозможным. Генри тогда только покачал головой и тихо вышел, оставив возле больного Кейна, который сидел, держа безвольную руку мужа.
Тильда сидела вместе с ними. Часы проходили за часами, и она уже падала от изнеможения.
Раз к двери спальни подошёл Стивен.
– Уходи.
– Кейн.
– Я не могу с тобой сейчас разбираться.
Кейн посмотрел на Тильду.
– Иди поспи.
– Я хочу помочь. Хочу быть тут, – сказала она.
– Поспи. Потом ты подежуришь, пока я отдохну. Хорошо?
– Ты позовёшь меня, если…
– Ничего не случится.
Она встала, перешла на его сторону кровати и поцеловала Кейна в щеку. Он тоже её поцеловал, но ни на секунду не выпускал руки Ноэля, будто одним усилием воли удерживая в его теле жизнь.
Она разделась и легла в кровать. Ей казалось, она не уснёт, но иногда тело умнее головы.
Она двигалась по улицам марсианского города, и снова улицы были полны марсиан, высоких и изящных. Среди них выделялись две фигуры поменьше. Одна совсем худенькая, с длинными чёрными волосами. А другую Тильда сразу узнала. Это был Ноэл-Па. Они шли с женщиной под руку.
Тильда побежала ему навстречу: «Папа! Папа!» Он выпустил руку Мияко и подхватил Тильду на руки. «Что ты тут делаешь?» Но он не ответил, только улыбался ей. «Давай, нам пора домой, – убеждала она. – Пойдём со мной».
Она ухватила его за руку и пыталась потянуть за собой, но он воспротивился и убрал руку. Затем они опять воссоединились с Мияко и стали удаляться. Она попыталась их догнать, но почти не двигалась с места, а отец с Мияко уходили всё дальше и дальше. Тильда стала озираться, и тут заметила марсианина наверху ступенек здания, которое она называла храмом. В складе его надменного лица и расстановке фасетчатых глаз было что-то знакомое.
Озимандия 
Она взбежала вверх по ступенькам и стояла, глядя на него. В отличие от других марсиан, он тоже посмотрел на неё.
«Куда ушёл мой отец?»
Тут на неё обрушилась музыка, наполняя информацией, которую она не могла постичь, и Тильда проснулась.
Она вернулась в отцовскую спальню, где шло напряжённое совещание. Генри поднял отцу левое веко. Зрачок был так расширен, что голубая радужка почти исчезла.
– У него очень высокое давление, а пульс такой слабый, что почти не прощупывается, – сказал Генри.
– И что это означает? – потребовал ответа Папочка Кейн.
– Что у него, вероятно, внутричерепное кровотечение. Если давление не понизить, он умрёт.
– Тогда сделай это, – приказал Кейн.
Генри отступил, выставив вперёд ладони, словно отталкивая от себя приказ Кейна.
– Нет, нет, только не я. У меня нет ни знаний, ни навыков ни для чего подобного.
И выбежал из комнаты, прежде чем Кейн успел сказать что-то ещё. Отец с дочерью стояли и смотрели друг на друга.
– Такая сильная буря забьёт фильтры гусеничного вездехода. И даже при хорошей погоде туда езды пятеро суток.
Плечи его опустились, значит – он принял неизбежное.
– Так вот почему он в городе, – пробормотала Тильда себе под нос. – Он умирает и потому отправился в город.
– О чём ты толкуешь? – спросил Кейн, сердито подчёркивая каждое слово.
– Мне приснились папа и Мияко. Они были в городе вместе. Озимандия пытался мне что-то сказать, но я не поняла.
Голос её пресёкся.
– Что за безумные речи? Кто такой Озимандия? И он вовсе не умрёт! Я не дам ему умереть!
Он заходил по комнате, будто таким образом мог обогнать смерть.
Разум Тильды метался в безумных поисках выхода. Она искала альтернатив, каких-нибудь решений, но перед умственным взором отчего-то вставали тёплые карие глаза и ласковая улыбка Али. И тут она осознала, что он и был решением.
– Али! – крикнула она.
– Что?
– Он ассистировал на операциях в клинике в Брэдбери. И едет дальше учиться на медицинский факультет.
– Они на другой стороне канала, а лететь сейчас нельзя, – сказал Папочка Кейн.
– Можно перебросить кабель и сделать навесную переправу через канал.
– У нас будет мало времени, такая буря и экокомбинезон вскоре забьёт.
– Тогда нам надо поспешить, – сказала Тильда и отправилась звать Али.
К чести аль-Джахани, они не стали медлить и не заставили себя упрашивать. А вот дед Стивен назвал план безумным и запретил работникам помогать. Тильде казалось, что пальцы вот-вот превратятся в когти, и была готова кинуться на деда. Любые остатки приязни к старику испарились, и с Кейном происходило то же самое. Он подступил к старику и кричал ему прямо в лицо:
– Сукин ты сын! Ты хочешь  его смерти. Кто-нибудь мне да поможет. Вероятно, есть и другие, кто ненавидит тебя так же, как и я!
Слова Папочки Кейна облили старика, словно кислотой, и Стивен сразу съёжился под его натиском. А Кейн был вполне прав. Несколько работников, которые испытывали к Ноэлю и Кейну уважение, предложили свою помощь. Тильда хотела пойти с ними, но Кейн не желал больше подвергать её опасностям бури.
– Останься с Ноэлем, – сказал Папочка Кейн, крепко обняв её. – Постарайся удержать его. – Он двинулся к двери, потом оглянулся. Его тёмная кожа посерела. – И не разрешай деду заходить в комнату.
С широко раскрытыми глазами Тильда только кивнула. Она заперла дверь и вернулась к кровати Ноэля-Па.
Прошло сорок минут, Тильда держала отца за руку, говорила с ним, напоминала эпизоды из их жизни. Наконец открылась дверь, и вошли Кейн с Али. Молодой человек выглядел испуганным, но решительным.
Подскочив к нему, Тильда его обняла.
– Спасибо, спасибо тебе.
Она смахнула слёзы, навернувшиеся на глаза.
– Не надо пока меня благодарить, но, полагаю, всё будет хорошо. Даже неандертальцы делали трепанацию, а у меня есть связь с медицинским центром в Лоуэлле через кольцо, мной будет всю дорогу руководить нейрохирург. Поэтому давайте начинать. Надо обрить ему голову и продезинфицировать кожу на голове. И ещё понадобится дрель.
На подготовку ушло больше времени, чем на саму процедуру. Папочка Кейн держал голову мужа, а Тильда – полотенце наготове, чтобы промакивать кровь. Али ввёл сверло. От визга дрели заболели зубы и стянуло где-то за глазами. Тильда крепче ухватила разом вспотевшими руками полотенце, когда сверло медленно прошло кожу и начало вгрызаться в кость. Запахло палёным, а когда Али просверлил кость насквозь, оттуда прямо ему в лицо и на грудь вырвался гейзер крови. Тильда ринулась затыкать его, но седовласая врач голографической передачи по видеокольцу резко её остановила:
– Нет, пусть течёт. Необходимо уменьшить внутричерепное давление.
Постепенно кровотечение уменьшилось до тонкой струйки и потом прекратилось совсем. Али встал и поднёс кольцо прямо к дырке в черепе Ноэля для осмотра нейрохирургу. Доктор Буш даже наклонилась у себя в Лоуэлл-сити, будто это могло приблизить, сократить расстояние в сотни миль до них. Али вынул из уха наушник, чтобы они все могли услышать её похвалу: «Молодец, Али. Выглядит вполне прилично. Очисти, наложи повязку, и через несколько часов он должен проснуться». Тильда обняла сначала отца, а потом кинулась в объятия Али. Он неловко её поцеловал, не попав в губы, но всё равно это было приятно.
Потом Тильда пошла к себе в комнату переодеться в чистую рубашку. На неё тоже попало немного крови. Она была очень горда собой, что не хлопнулась в обморок и никак по-иному не отреагировала на кровь. Может, ей и стоило пойти в армию. Но теперь, конечно же, ей такого шанса не дадут.
«Что же будет, когда Ноэл-Па очнется?» – пыталась представить она.
Но мысли были какими-то тяжелыми, наполненными ощущениями боли и опасности. Она вернулась в отцовскую спальню.
Часы проходили за часами. Зрачки у Ноэл-Па вернулись к норме. Кровяное давление снизилось, и пульс тоже нормализовался. Но в сознание он не приходил. Али снова связался с доктором Буш. Она предложила проверить мышечные рефлексы на подошве его ноги. Все рефлексы также были в пределах нормы. Но он по-прежнему лежал как будто в состоянии анабиоза, и с каждым часом казалось, что его тело под простынью прямо на глазах усыхает. Лицо Кейна осунулось и совсем посерело. Али делал частые звонки доктору Буш, но ничего из предлагаемого ею не помогало.
Буря выдохлась. Отец Али предложил прилететь и забрать его, но Али отказался.
– Не раньше, чем мой пациент придет в сознание, – таков был его ответ, и Тильде вновь захотелось поцеловать его. Один раз заглянул дед Стивен и с жестким выражением лица пристально посмотрел на плачевное состояние своего зятя. Тильда радовалась, что Али остался, это сдерживало все потоки ненависти и укоров от перехода в словесную форму громких инвектив.
Тильда вернулась в свою спальню и прилегла. Она хотела только дать несколько минут отдыха своим воспаленным глазам…
Ноэл-Па и Мияко сидели по обеим сторонам от Озимандии на верхней ступеньке лестницы, ведущей в храм. Все трое смотрели на Тильду, идущую длинным бульваром. Воздух вокруг Тильды пульсировал и…
Ее руки неожиданно по локоть погрузились в чайный куст, когда она заботливо и нежно срывала верхние нежные, едва появившиеся листочки. Детскими ладошками цвета светлого миндаля. Она взглянула вверх на отца, улыбающегося ей. «Этот чай будут пить в Белом доме и Букингемском дворце. Словно бы мы сами там побываем, когда они будут заваривать его», – сказал он, и Мияко почувствовала радостное возбуждение. 
Теперь ее руки стали большими, в армированных перчатках защиты, сжимающими тяжелую винтовку. Была вспышка, когда луч лазера выжег новый кратер на Церере. Лицевой щиток моментально отреагировал затемнением, защищая глаза. Она бросилась длинным прыжком в укрытие. 
– Далия? Сэм? Мэтт? Подайте звук. Поговорите со мной. 
Она произносила эти слова глубоким баритоном. 
Тильда спустилась по ступенькам до подножия лестницы и подошла к Озимандии. 
– Теперь ты понимаешь? – спросил он. 
– Эти города были хранилищами живой памяти, – произнесла она. – Каким-то образом вы могли жить вместе – живые и ушедшие. Прошлое и настоящее в тандеме. Неудивительно, что мы не могли понять этого. Это превосходило пределы наших обычных представлений, и мы воспринимали все это как музыку. 
Он медленно ей кивнул своей изящной головой. 
– И таким образом многие из нас были утрачены. Голоса наших предков рассыпаны в пыль вашими неугомонными потомками. 
– Мы не ведали, что творим, – сказала Тильда. – Но Мияко стала связующим мостом, соединившим нас, верно? 
– И ты, и твой отец как услышавшие. 
Тильда обернулась к Ноэл-Па. 
– Но сейчас я хотела бы забрать моего отца домой. 
– Тело и дух разъединены. И на твой зов он не сможет ответить. 
Тильда мгновенно проснулась, вскочила с кровати и быстро побежала к комнате отца.

– Это безумие. Ты хочешь потащить больного человека в эти руины? – сказал Папочка Кейн.
– Вынужден признаться, что я согласен с твоим отцом. – Али указал на кровать больного. – Он становится слабее с каждым часом. Транспортировка может убить его.
– Прямо сейчас, на наших глазах он теряет жизненные силы и умирает, разве не так? – обратилась она к Али.
Он некоторое время колебался, а потом медленно кивнул. Она повернулась к Кейну.
– Пожалуйста, папочка. Мы ведь уже в этом случае ничего больше не теряем. Я тебе сейчас об этом говорю – он уже ушел в этот город. Как Мияко. И думает, что уже ничто и никто не зовёт его вернуться. Ты  должен убедить его вернуться домой.
Кейн прикусил нижнюю губу. Посмотрел на кровать. Простыня на груди Ноэла поднималась и опускалась уже едва заметно. Он перевёл взгляд на Али, который только беспомощно пожал плечами.
– Не думаю, что я могу еще что-то сделать.
Кейн медленно заговорил:
– Моя мать слышала эту музыку. Она хотела умереть в марсианском городе, но отец не хотел даже слышать об этом. Она просила меня помочь ей, но я был на его стороне. Он отвез ее в Лоуэлл-сити. В больницу.
Исповедь жгла его изнутри, как кислота.
– Не будь на его стороне на этот раз, – взмолилась Тильда. – Ноэл-Па не должен умереть. Ему просто нужна причина продолжать жить. Пожалуйста, папочка.
В течение доли секунды, когда казалось, что все застыло, он колебался, находясь в неверном равновесии, но затем вскочил и схватил экокомбинезон Ноэла. С помощью Тильды и Али они быстро надели его на Ноэла. Кейн поднял Ноэла на руки.
– Мой отец запретил кому-либо входить в город. Прикроешь нас, ладно? – спросил Кейн молодого человека.
– Прикрытие обеспечу.
Определив, что Стивен находится в куполе-саде, они поспешили в общий гараж машин и гусеничного транспорта. Так как поехали дном высохшего озера, плюмаж пыли вырос за ними, как хвост птицы феникс. Вскоре они уже вьехали в город и перед ними расстилался широкий проспект.
– Есть какое-то особое место, куда мы собираемся попасть? – спросил Папочка Кейн.
– Да. – Тильда смотрела напряженно и внимательно вперед через ветровое стекло. – Я знаю дорогу.
Стены зданий эхом отражали урчание мощного двигателя вездехода, а вездесущий марсианский ветер всё вздыхал и шептал на улицах. Какое-то движение привлекло боковое зрение Тильды, но это был всего лишь очередной крутящий пыль вихрь. Медленно на руины наложилась память об улицах. Уже виднелись ярко одетые толпы, танцующие на ветру воздушные змеи и вымпелы, радужные цвета башен. Музыка окружала её.
– Господи Иисусе, – воскликнул Папочка Кейн, – это она и есть? Я слышу её.
Девушка проводила их до знакомого храма.
– Вон туда, наверх. Нам надо поднять его туда.
Озимандия был уже наверху. Когда Тильда вылезла из вездехода, он ей медленно кивнул и исчез.
Кейн взял Ноэла на руки, таким образом все трое взобрались по ступенькам. Внутри завихряющиеся узоры на стенах потускнели и местами были разрушены, песок скрипел и струился под их шагами, а обувь глубоко погружалась в песок.
Музыка напоминала реку, с рокотом текущую мимо них, отражающую и преломляющую во множестве призм видения жизней и памяти инопланетян. Отец посмотрел на нее, его лицо за прозрачным щитком было напряженным.
– У меня путаются мысли. Я не знаю, что делать.
– Позови его вернуться. Скажи ему… ты знаешь, что сказать.
Кейн кивнул, стал на одно колено и положил Ноэла на пол храма. Затем, взяв руку Ноэла с надетой на нее перчаткой в свои, сказал тихо:
– Проснись, милый.
Ноэл негромко застонал и слегка пошевелился.
«Это начинает работать» , – воодушевилась Тильда.
Ее видеокольцо зазвучало диссонансной нотой в марсианской музыке. Она хотела бы проигнорировать звук этого вызова, но он продолжал настойчиво звучать и искажал общую мелодию. Она ответила. Это был Али.
Его лицо на голограмме было серьезным и напряженным.
– Тильда, твой дед не успокаивается. Долбаный идиот. Полностью под эмоциями. Я пытался не допустить его в комнату, но он ворвался силой. Он знает, куда вы отправились. Он впал в дикую ярость с желанием полностью порушить город. Который переманивает и отбирает у него всю его семью. Твой дед сейчас на пути в город на громадном бульдозере.
– О господи. – Она вздохнула, – О’кей, спасибо… Я… я тогда… я что-нибудь придумаю.
Она выключила связь и посмотрела на своих отцов. Кейн прижался к своему мужу, с чувством говоря ему:
– Я очень сожалею, Ноэл. Я на какое-то время сбился с пути. Я не был уверен, кому я прежде всего должен был быть благодарен, теперь я знаю. Я люблю тебя. Пойдем домой.
Здесь не надо было посторонней помощи. Но контакт между Кейном и Ноэлом еще не окреп, он еще был слишком хрупким и слишком тонким. Она не могла отвлечь Кейна на что-то постороннее в такой критический момент. Тильда выскользнула из храма по длинной лестнице и пошла по улице. Откуда-то раздавалось чудовищное рычание тяжелой машинерии, вслед за которым раздался звук обрушения стены.
Она бросилась бежать. Обогнула угол, и там был Стивен за большим и прочным стеклом в кабине. Даже через это многослойное стекло и шлем было видно, как всё лицо старика трясётся от гнева. Он направил своего механического монстра на следующее здание, разбивая его передним ковшом.
Тильда побежала вперед, размахивая руками над головой и громко крича:
– Стой!
Она встала перед бульдозером. Дед успел затормозить всего в нескольких дюймах от неё.
– Прочь с дороги!
– Нет! Нельзя этого делать! Ты убьёшь Ноэля-Па. Его душа сейчас в городе.
– Он уже мёртв. Он сдался этим тварям. Этому месту . Мне надо спасти хотя бы Кейна и тебя.
– Если ты будешь продолжать, потеряешь нас обоих, – крикнула она ему в ответ.
Он дал задний ход, развернул машину и направил её на другое здание. Отчаяние горькой желчью подкатило к горлу. Тильда понятия не имела, как остановить чудовищную махину и упрямца внутри.
Из дверей здания, к которому приближался Стивен, медленно и спокойно вышла Мияко. Бульдозер остановился, и Тильда поняла, что поток памяти проник даже через толстую шкуру Стивена, даже в его замкнутое сознание. Песчаная позёмка вилась вокруг её ног, и внезапно Тильда поняла, что надо делать. Она подбежала к машине и сорвала колпачок бензобака.
А Мияко говорила:
– Ты меня не любил. Я была средством для достижения цели. Ты не мог простить мне, что я заняла место Кэтрин.
Тем временем Тильда лихорадочно засыпала горстями песок в бензобак.
– Ты только и говорил о том, что тебе нужен ребёнок и как он вырастет куда лучше Кейна. Даже ребёнок должен был стать средством причинить боль Кейну. Он тоже был неважен. И я для тебя была неважна.
На протяжении всей речи Мияко Стивен бормотал:
– Ты не настоящая, ты – монстр.
«О боже, она ведь была беременна, –  подумала Тильда. – И это сломало деда. Его и нас всех. –  Она покачала головой, отгоняя горестные мысли. – Но ещё не всё кончено, чёрт побери!» 
Стивен переключил скорость и ринулся вперёд, желая сокрушить Мияко. Двигатель зачихал и заглох. Зверски ругаясь, старик открыл дверь кабины и выпрыгнул на землю. В руке он держал длинный и тяжёлый гаечный ключ.
Пока Стивен гнался за Мияко, которая всё время ускользала, Тильда шагала рядом.
– Ты не в состоянии убить её. Ты это уже сделал раньше. И стереть память о том, что ты с ней сделал, ты не в состоянии. И если Ноэл-Па умрет, память о твоей жестокости и бессердечной ненависти к нему тоже будет записана навеки. И обещаю, я тоже пойду туда умирать, и то, как ты поступил по отношению ко мне, тоже никогда не будет забыто.
Он споткнулся о бордюр тротуара, и его походка стала менее уверенной.
Тильда продолжала, понимая, как ее слова остро ранят душу старика, но не смягчала выражений.
– Если бы ты позволил Кэтрин умереть в этом городе, как она этого хотела, ее память тоже была бы здесь. И тогда ты не утратил бы ее окончательно. Делаешь вид, что не понимаешь? Чем больше ты пытаешься нас заграбастать и повелевать нами, тем больше мы стремимся бороться за свободу. Если из-за тебя Ноэл-Па умрет, ты потеряешь и своего сына.
Стивен стал спотыкаться еще сильнее и остановился, опираясь на большой гаечный ключ, как на трость. Его плечи затряслись.
– Господи, прости меня!
Слова коверкались, произносились неясным шепотом, Тильда едва понимала их.
– Я так одинок.
Колени у него подломились, и он опустился на землю. Мияко-дух памяти подошла к нему и положила руку ему на плечи.
– Нам о многом надо поговорить, – просто и по-будничному сказала она.
Тильда оставила их разбираться и быстро побежала к храму. Чтобы увидеть там Ноэла-Па, который опирался на поддерживающего его Кейна. Голова Ноэла в шлеме лежала на плече мужа.
Они протянули руки навстречу ей, и она влетела в их крепкие объятия.

Несколько недель спустя они вместе с Али прогуливались вместе по Марсианскому городу. Вокруг царили необычное оживление и разнообразная активность: группы людей расчищали песок и камни, ученые детально и углубленно исследовали, как город записывал жизненную память уходящих, религиозные лидеры молились. Ферма Маккензи открыла свои двери и предоставила жилье армии прибывших экспертов.
– Итак, нет сожалений, что остаешься? – спросил ее Али.
– Нет. Так много надо здесь сделать. Ноэл-Па и Стивен имеют прямой контакт с Мияко, и я могу говорить с Озимандией, когда мне это необходимо.
– А кто он? – спросил Али.
– Марсианин, который придумал, как сохранять память живой.
– Не удивительно, что они воздвигли ему монумент. – Али сделал паузу, помолчал и затем внимательно посмотрел на грациозные шпили, теперь уже очищенные от покрывавшей их пыли.
– В том, как твой отец и твой дед теперь работают вместе, есть некоторая ирония.
– Да, и определенная степень взаимоприятия и взаимопонимания. И я по-прежнему собираюсь в Кембридж. Они позволили мне проходить курс дистанционно.
Она улыбнулась ему.
– Мне будет не хватать тебя.
– Это не навсегда.
– Я думала, ты собираешься остаться на Земле.
Али посмотрел по сторонам.
– У меня много воспоминаний, связанных с этими местами. И мне совсем не хочется отказываться от них.
Он обнял ее на прощание, и она провожала его взглядом до самого флаера.
Затем она направилась к дому. Папочка Кейн и Ноэл-Па занимались там приготовлением завтрака. Столько людей надо было накормить, вероятно, некоторая помощь будет не лишней.

Майкл Муркок

Один из самых плодовитых, популярных и неоднозначных современных писателей. Майкл Муркок был главным определяющим фактором в развитии научной фантастики и фэнтези – как писателем, так и редактором – более тридцати лет. Как редактор, Муркок стал провозвестником революционной «Новой волны» в научной фантастике в середине шестидесятых, когда встал у руля благородного, но старомодного и выдыхающегося журнала «Новые миры» и отправил его в новые неизвестные воды. Муркок превратил «Новые миры» в дерзкое и вызывающее издание, которое стало сердцем британской «Новой волны». Благодаря этому Муркок как создатель равно обожаемых и ненавидимых историй о Джерри Корнелиусе, а также как редактор, литературный теоретик и наставник большинства важных писателей того времени стал одной из самых неоднозначных фигур этой буйной эпохи. Журнал «Новые миры» погиб в начале семидесятых годов, после того как был публично дискредитирован британским парламентом и запрещен к распространению крупнейшей книжной сетью «У.С. Смит», но Муркок никогда надолго не исчезал из поля зрения общественности. Его романы об Элрике – элегантные и элегантно извращенные представители поджанра героического фэнтези в его наиболее ярком воплощении и слишком многочисленные, чтобы назвать их здесь, – крайне популярны по обе стороны Атлантики. В то же время другие работы Муркока в этом и других жанрах, такие как «Глориана», «Се – человек», «An Alien Heat», «The End of All Songs» и «Mother London», сделали его одним из самых уважаемых и обласканных критиками фантастов современности. Он обладатель премии «Небьюла», Всемирной премии фэнтези, мемориальной премии Джона В. Кэмпбелла и премии газеты «Гардиан». Другие его книги включают (среди множества прочих) такие романы, как «Пёс войны и боль мира», «Византия командует», «Карфаген смеется», «Иерусалим командует», «Левиафан шагает по Земле» и «Повелитель воздуха», так же как и сборник «Завтрак с Антихристом», автобиографический очерк «Письма из Голливуда» и исследование фэнтези «Wizardy and Wild Romance». Среди его недавних книг – LondonPeculiar and Other Nonfiction и Whispering Swarm – первый том в новом цикле «Убежище Белых Братьев». Прожив большую часть своей жизни в Лондоне, пару лет назад Муркок переехал в маленький городок в Техасе, где сейчас живет и работает.
Марс для Муркока – знакомая территория, которую он навещал в серии своих романов, написанных под псевдонимом Эдвард П. Брэдбери. Эти романы отправляли хулиганистого землянина на древний обитаемый Марс: «Воины Марса», «Клинки Марса» и «Варвары Марса». Теперь мы снова возвращаемся на Марс в компании преступника с дурной славой, спасающего свою шкуру. Смерть дышит ему в затылок – он попадает в ситуацию, где вынужден бежать наперегонки со временем, чтобы спасти целую планету от разрушения, а на часах осталось совсем чуть-чуть…

Майкл Муркок
Затерянный канал

1. Погоня на Марсе

У Мака Стоуна были неприятности. Он услышал ровное шлёпанье автоматических Запретителей-П140 и понял, что они преодолели атмосферные помехи. Это устройство могло обнаружить человека, парализовать его или даже убить – в зависимости от приказа с Терры. При необходимости бионические вомботы могли последовать за ним и в космос. Эти штуковины появлялись и исчезали в пространстве мгновенно. К примеру, вы для экономии времени собираете ткань в складки, чтобы прошить ее одним стежком иглы. Человеческая психика не может постичь этих мгновенных перемещений – внутрь, наружу, внутрь, сквозь «складки» космоса – но вомботы не были людьми, они перемещались легко и свободно в этой среде. Летящий со сверхскоростью для обычного континуума, вомбот мог пересечь миллионы миль как сотню. Это ужасное оружие, запрещенное во всех околосолнечных колониях, совмещало сразу несколько функций: разведку, преследование и нанесение удара. Если Маку совсем не повезет, они используют вомбота, чтобы парализовать его, – тогда они смогут заняться им как следует в РамРам Сити.
Что им так сильно от меня нужно?  – он недоумевал.
Они его прижали. Вокруг простирались пологие, покрытые лишайником марсианские холмы всех оттенков охры, на сколько хватал взгляд. В лишайнике невозможно спрятаться. Разве что, если вы заранее раскошелились бы на отражающий костюм. За холмами высились горы, каждая из которых спорила по высоте с Эверестом, – почти совсем неисследованные. Именно туда Мак и направлялся, когда вомбот почуял тепло его монолёта и уничтожил его за секунду. Четыре дня спустя они ударили по его стоянке залпом какой-то механической насекомовидной мерзостью и чуть не прикончили. Ночи становились холоднее, когда поднимался восточный ветер. Ржаво-красная пыль ползла из пустыни, угрожая его легким. Она шелестела о его дневной костюм, подобно шепоту мертвых.
Если они его не прикончат, то это сделает осень.
Мак вытащил изо рта свою последнюю сигару и отломил зажженный конец. Он докурит потом. Если это «потом» вообще наступит. МВС явно обзавелись парочкой новых гончих вомботов, таких компактных и мощных, что они могли перенести тело на Фобос и обратно. Жуткие маленькие штуковины, не крупнее упитанного лосося. Ему от них было дурно. Он еще надеялся отличиться в своей последней схватке. В его верном старом бластере Запретитель-6 оставалось два полных заряда. Когда они кончатся, у него останется нож в сапоге и несколько трюков в запасе. А потом – только руки и зубы.
На Меркурии Стоуна прозвали диким зверем и были правы. Таким его сделали рабовладельцы с Каллисто, после того как вытащили из тонущего лавового батискафа. Он занимался поисками мифических ореолов энергии Дж’джи. Эти опальные королевские жрецы планировали разнести Спанк-сити на кусочки, пока МВС не открыли секрет их огненных кораблей и не остановили, буквально заморозив их в пути, и отослали выживших обратно на Панику – астероид, который хочет зваться кораблем. Однако Дж’джи успели спрятать свои ореолы.
Как давно это было! Он бывал в жутких передрягах и выжил, но сейчас казалось, что его удача исчерпалась.
В старом горном туннеле особенно не спрячешься. Их вырыли, когда какие-то чокнутые горняки с Терры в двадцать первом столетии вздумали, что могут прорыть кору и выкачать плазму планеты. Они отчего-то считали, что там внизу их ждут реки жидкого золота. Утверждали, что слышат их бурление по ночам, когда спят, свернувшись в своих шахтах. Кто-то из них провалился в очень глубокую шахту и клялся, что видел под ногами жидкую платину. Бедолаги. Они слишком долго пытались найти смысл в усыпанном звездами небе. Недавно он слышал, что в этих конических туннелях теперь обитают впавшие в спячку ок-кроки . Мак надеялся, что не разбудит никого там внизу. Он не очень верил этим рассказам, но старался об этом не думать. На всякий случай решил не высовываться и снизить температуру тела насколько возможно, выпустить несколько пустых топливных капсул и надеяться, что пчелы-ищейки Запретители примут его за мертвого пилота разбившегося транспорта и пролетят мимо.
«Бояться пчел стоит только тем, кто нарушил закон». Эта приевшаяся фраза использовалась для оправдания любой агрессии в отношении гражданских прав. Почти любая деятельность теперь была на грани закона. Марсу была нужна дешевая рабочая сила. Держать образование чуть выше нулевого уровня. Тюрьма была для них лучшим поставщиком. Индустриальная экология выработала свою собственную неизбежную логику.
Порой, если тебе удавалось сбежать из тюрьмы и проникнуть обратно в РамРам-сити, ты мог жить относительно неплохо, если знаешь, как позаботиться о себе. И они позволяли там оставаться, пока не появится причина схватить тебя снова или избавиться от тебя.
Этим-то они сейчас и занимались.
Шлеп-шлеп-шлеп. 
Почему они тратят столько денег, чтобы поймать его? Мак знал, сколько стоят такие машины. Даже пойманный живым, он не стоил и одного вомбота.
Трепещущие крылья, щелкающие острые зубы – летательный аппарат появился из-за горизонта, и по траектории нырков и поворотов Мак понял, что на миг не смог никого одурачить. Отличное управление. Он уважал мастерство. Частный. Отнюдь не МВС. Один человек пилотирует, другой руководит атакой. Или же один очень  хороший охотник совмещает обе функции. Мак потянулся, чтобы снять предохранитель бластера. Похоже, он погибнет, сражаясь. Раздумывал, удастся ли первым снять пилота.
Стоун был рожден на Марсе, в тени огромных водных резервуаров Нижнего Канала. Район на самом деле никогда не был каналом. Так назвали его ранние исследователи, пытавшиеся объяснить длинные, прямые углубления, которые теперь считаются фундаментом марсианского города. Именно там хранилась большая часть запасов воды АкваКорпуса. Вода была дорогой, и ее приходилось доставлять с Венеры. Иногда случалась утечка, и вместе с другими детьми он мог набрать почти целую чашку, прежде чем включался тревожный сигнал. Его мать жила чем могла в этом районе. Его отец был старым космическим волком, ходил на Юпитер, где из моря Кай они извлекали чистый уран, невзирая на выкручивающее самые прочные распорки тяготение. Вероятно, он погиб, когда красное пятно разлилось, забрав двадцать уранодобытчиков с собой.
Когда ему было семь, мамаша продала Мака добывающей компании, которой нужны были дети, достаточно маленькие, чтобы пролезть в карликовые шахты на крупных астероидах и лунах. Компания могла обеспечивать их год или больше, прежде чем они умрут. Его мать знала, что «соглашение» было смертным приговором. Она знала, что Мак был обречен дышать модифицированным метаном, пока его легкие и все органы не откажут.
Вот только Мак не умер. Он украл воздух и выжил, и поднялся, благодаря своей неукротимой дикости, в среде освоителей Ганимеда. Шахтеры Кру сделали его героем легенд. Они сватали за него своих дочерей.
Стоун вернулся на Марс и планировал лететь на Терру, когда вдруг мать передала, что хочет ему что-то сказать. Он отправился в Город Резервуаров с намерением убить ее. Но стоило увидеть мать, весь его гнев испарился. Она была одинокой старухой. Прикончив, он оказал бы ей услугу. Поэтому он оставил эту идею. А когда понял, что она тоже затаила дыхание, увидев его, повернулся и рассмеялся тем низким мурлыкающим смехом, каким смеялся отец. Она окинула его взглядом, заметив, как пожелтела его кожа, несущая на себе не один шрам, и заплакала, читая на его лице следы всех мук, которые он перенес с тех пор, как она его продала. Так что он позволил ей умереть с верой, что они оба были рады воссоединению. Все, что он сказал бы или подумал, не имело значения для Господа, в которого она верила.
После этого он занялся кражей драгоценных камней, из мести. Хороших камней, крупных. Он отлично справлялся, нападая на шахтерские караваны и реализовывая награбленное на Земле. Щедрый, как все подобные воры, и потому любимый жителями Нижнего Канала, которые его покрывали, он отлично поработал. Он был одним из них, марсианским героем, о котором снимали ви-драмы. Только двоим удалось выбраться из Города Резервуаров и стать знаменитыми на ви. Мак Стоун был одним из них, а второй была Йили Чен, марсианская девчонка, с которой Мак играл в догонялки в детстве. Йили теперь работала с Земли, занимаясь грязной работой, которую Корпус не хотел делать открыто. Ее портрета не было в публичном доступе. Он помнил ее гибкую коричневую фигурку и золотые глаза. И любил ее когда-то. Представить, как она могла выглядеть теперь, было трудно. Без сомнения, она стала какой-нибудь суровой матерью-настоятельницей, набожной и безжалостной, как все выходцы из Резервуаров, которые росли, оставаясь верными правовой системе, какой бы она ни являлась. Йили оставила Резервуары позади. Мак предпочел остаться. Но его снова продали – на этот раз Братьям Огненной Горы, кем бы они ни были. Те отправили его работать обратно на Ганимед, не подозревая, что у него там уже есть семья.
В это самое время на Терре шла война – как нельзя кстати. Старые картели были разрушены, и планета открылась для настоящей торговли. И все стремились вооружиться, разумеется.
На третий месяц после его возвращения клан Стоуна, поднявший волну революций по всем колониям, завладел значительным числом блокпостов и выкрал из музея схему гелиографа, которую затем воспроизвели. Коммуникация. Шифры. Подкупы. Разумная стратегия и партизанская тактика. За шесть месяцев, что они готовились к долгому завтра, им удалось отвоевать Луну и начать торговлю с четырьмя богатейшими государствами Терры и Новой Японией.
В это же время на только что выстроенной Марсианской Станции Масштабирования открытие «черного прыжка» показало расширенную вселенную, спрятанную в складках континуума, в котором перемещались вомботы. Люди начали осознавать, что являются частью более плотно населённого и по большей части невидимого космоса. До недавнего времени «космический туман» скрывал очень многое от астрономов. Открытие повлекло новую рокировку сил и непредсказуемые альянсы. При правильном подходе многих из этих миров можно было достичь в считаные дни! Теперь было не важно, что Терра умирает. Неужели раньше только это и толкало вперёд?
Мак понимал, что он и все человечество находятся на распутье, зависнув в нерешительности на пути к звездам. Там они могут встретить несокрушимого врага. Или сокрушимых врагов. Или могут научиться переговорам. Игра, в которую Мак лучше всего умел играть, необязательно была лучшей игрой. Теперь же ему, тем не менее, был нужен капитал для игры по-крупному, и такой куш невозможно было отхватить за один раз. Невозможно, пока он остается марсианским шакалом вне закона. Мак трезво оценивал свои шансы. Он знал, что за люди управляют мирами. Каждый из этих миров был ему полезен. Его доля прибыли с Ганимеда была недостаточной, к тому же ему не нравилось, что его известность растет. Он назначил главным своего шурина, втайне вернулся на Марс и взялся за старое. Под новым псевдонимом создал себе серьезную репутацию. Ему приписывали любые нераскрытые кражи. Никто не знал, чего от него ожидать. Мало кто знал его в лицо и по настоящему имени. Мак заплатил алмазом величиной с кулак за то, чтобы все его снимки и записи о нем были уничтожены. И начал собирать свой капитал. Для начала ему был нужен собственный корабль. Он занялся куплей-продажей воды. Владел половиной атмосферного завода. И почти заработал на корабль, когда, как он полагал, его предали. Мак задавался вопросом, была ли тут связь с мелким венерианским лепом, который заявился к нему с подозрительным предложением за неделю или две до ареста.
К его удивлению, поскольку это была особая частная тюрьма, Мака отправили прямо в Тарполинг Хилл. Ну, или собирались. Сбежать из-под конвоя было легче легкого. А вот сбежать с планеты было намного сложнее.
Он был уже девять дней в бегах. Карты этих задворков не существовало. А повадки Межпланетных Вооруженных Сил были ему хорошо известны: они запустят сюда своего большого робота-запретителя, если заподозрят, что кто-то прячется в этой зоне. Он мог остаться в РамРам-сити, спрятаться в Резервуарах, но это стоило бы чужих невинных жизней. Он должен увести их в дикую пустынную местность, иначе они перебьют половину населения Нижнего Канала. Туда, к широким долинам и высоким горам Моногреаними, где, как говорят, все еще спят под глубоким льдом древние Верховные королевы Марса.
Мак пытался найти одну из легендарных «отдушин», пробуренных последней из марсианских рас для обеспечения воздухом убежищ, где обитатели пережидали Долгий Дождь, нескончаемую метеоритную бурю, изрешетившую планету. Падающие метеориты уничтожили все строения почти дюжины основных стран, правивших Марсом, некогда столь же богатых, как и Венера.
Мак ненавидел Венеру. Он ненавидел ее плодородие так же, как и ее непредсказуемые газовые грозы, которые периодически уничтожали сотни людей. Венерианцы земного происхождения с ума сходили, пытаясь выжить в этих крайностях. Он ненавидел коренных венерианцев, маленьких вонючих зеленых человечков, которых земляне прозвали лепреконами. Ненавидел и землян. А еще определённо ненавидел Меркурий. Марс же он просто обожал. Любил его бескрайние безмятежные пустыни, его холмы и необитаемые горы, где невозможно дышать. Когда-то он хотел сделать Марс снова самодостаточным. Он мечтал привезти столько воды, чтобы планета снова расцвела – как в те времена, когда были созданы те несколько сохранившихся пиктограмм и наскальных рисунков. Когда на Марсе еще были моря. Были и другие легенды о том, каким был когда-то Марс, но все они вели к мифам, созданным в ХХ – ХХI веках.
Мак хотел всего лишь реальности. Увидеть полноводные каналы, освещенные солнцем и лунами голубые леса и маленькие поля медно-рыжих посевов. Осесть и завести несколько акров земли, выращивая достаточно, чтобы продавать и кормиться самому. Потом, возможно, завести семью. Построить новый, мирный Марс, где могут расти дети. Вот о чем он мечтал. Вот что подпитывало его все эти годы. Он коротко, но не слишком горько усмехнулся. Теперь его главной надеждой была быстрая смерть.
Он гадал, сможет ли выиграть немного времени, если сдастся и попытается снова сбежать. Так можно было вырваться из лап неизбежной смерти. Придётся смирить свою непреклонную натуру, которая толкает его лучше сражаться и умереть, чем ждать еще одного шанса. Но больше ничего не оставалось. Он взял себя в руки и, испытывая отвращение к самому себе, вытащил большой шелковый белый шарф из левого кожаного кармана.
Мак как раз привязывал шарф к дулу своего бластера, когда почувствовал, как что-то скользкое и холодное обвилось вокруг его щиколотки и осторожно потянуло.
Резко дёрнув ногу, он освободил её. Тогда щупальце обхватило её плотнее. Неведомое существо было терпеливым и знало, что Маку не спастись. Он сделал все возможное, чтобы уберечься от сенсоров вомбота, но движение уже привлекло и его. Раздался клёкот. Он снова попытался освободить ногу.
Вомбот выплюнул пузырь смертельной эмульсии на близлежащие камни. Они не собирались тратить на него дорогой газ или дротики без необходимости. Во всяком случае, белый флаг уже не понадобится. Теперь Маку было ясно, что он нужен им скорее мертвым, чем живым.
Земля под ним рассыпалась. Щупальце потянуло сильнее, утягивая его в пролом и обдирая каждый сантиметр его дневного костюма. Системы костюма не выдержат второй атаки. Внезапно вокруг настала чернильная тьма. Он слышал странное потрескивание и биение сердца-легкого этого существа. Он забыл его местное название, но это был, без всяких сомнений, ок-крок.
Мак приготовился к смерти.

2. Уничтожить будущее

Он все еще пытался прицелиться, когда трещина превратилась в туннель, стены которого обросли толстым налетом. Воняло, как в аду. Помет крока! Угроза смерти внезапно обострила его память. Вот чем он покрыл длинную нору. Марсианский ванал , или ок-крок, был единственным сохранившимся крупным хищником. Эти огромные насекомые-рептилии со щупальцами рыли длинные норы, используя старые воздуховоды и колодцы без особых предпочтений. Они могли годами лежать в спячке и просыпались страшно голодными. Первый проснувшийся обычно сжирал всех своих собратьев и иногда родителей. После этого он съедал всех остальных, кто еще спал. Сами по себе не радиоактивные, они предпочитали гнездиться в «грязных» зонах, опасных для человека. Если крок не съест Стоуна сразу, тот скорее всего вскоре умрет в муках от радиоактивного отравления.
«Проклятье!» Он ничего не мог поделать со своим оружием в кобуре. Зверюга знала, как схватить его с наименьшим ущербом для себя. Он, должно быть, теперь на много метров ниже, Запретитель уже упустил его из поля зрения и не был больше главной угрозой. Бионический вомбот мог последовать за ним, но это сейчас не так волновало. Вероятнее всего, крок сожрет и вомбота, вместе со встроенной взрывчаткой. Эта мысль на мгновение утешила Мака.
Туннель заканчивался ямой, занятой огромной качающейся головой с шестью круглыми глазами размером с бортовые иллюминаторы, которые медленно приближались к нему, пока одно из множества щупалец тянуло его глубже.
Мак сделал что мог, чтобы замедлить свой спуск в яму, где собственное желто-зеленое свечение обрисовывало гигантский силуэт крока. Кошмарное сочетание змееподобных колышущихся конечностей с длинной мордой, полной острых, как иглы, и огромных, как ножи, зубов, с извивающимся телом – огромный сгусток чешуйчатого ужаса. Еще больше щупалец обвили его, и Мак уже не мог пошевелить ни одной частью тела, не сделав еще хуже. Он смирился с тем, что должно последовать дальше.
Раздался двойной щелчок, когда существо раскрыло челюсти, готовое его проглотить. И вдруг Маку показалось, что он слышал человеческую речь. Одно из щупалец отпустило его руку. Если он сможет добраться до своей пушки, то если не убьет крока, устроит ему худшее несварение желудка, которое зверь знал за свою долгую жизнь. Мак сделал последний рывок. Его пальцы схватили рукоять.
Когда он вытащил бластер, что-то еще упало сверху и прогрохотало по камням. Он взглянул вниз и увидел крошечные голубые отблески пламени. В голове у него будто издевательски смеялись чьи-то голоса.
Холод сжимал его не меньше щупальцев. При такой температуре Мак замерзнет насмерть раньше, чем крок его сожрет. Охотник нашел его, когда Мак разбивал лагерь. Он должен был убираться по-быстрому. Когда марсианская ночь застанет Мака без пледа Хопкинса, ему в любом случае конец. Ваналу нужно лишь дождаться, когда температура тела снизится еще немного. Они были знамениты своим коварным терпением. Когда-то существовало около дюжины разновидностей этих существ. Мак видел их изображения в охотничьих кубах Синдолу, вымерших кочевых племен северного полушария – на месте их становищ чудом сохранились несколько артефактов. Ванал, которого они больше всего опасались, имел огромные жвала и десять щупалец. Этот ванал был как раз из таких.
Зверь потянулся к нему снова, будто хихикая от удовольствия. Но вдруг замешкался. Что-то красное и влажное бросили ему откуда-то из-за края ямы. Затем из темноты послышалась резкая команда, и зверь отступил от него, с жадностью бросившись к мясу.
Схватив контейнер с голубым мерцающим пламенем, Мак спрятал вещицу и спешно бросился изо всех сил карабкаться по противоположному краю ямы. По скользкому налету лезть было тяжело, но он практически взлетел наверх. Он вытащил коробочку с голубым пламенем из перчатки и положил на ладонь. Послышался легкий свист. Девять населённых миров, что это за штуковина? Почувствовав опасность, он взглянул направо.
В откровенном недоумении Мак уставился на громоздкого «болвана», обозревавшего его своими светящимися глазами. Руки с крюками покоились по бокам. Таких роботов Мак никогда не видел. Видимо, местный. Как один экспонат из Земного музея Марсианских находок. Только тот был с фут высотой и выточен из розового камня. Археологи предполагали, что это была фигурка бога домашнего очага или детская игрушка.
Прямо над безликим болваном, как плохое галифрейское пиво, пенилась бледно-зеленая колонна. Затем она слилась в фигуру, которая, к удивлению Мака, оказалась человеческой. Загорелый мужчина в самом расцвете сил, на котором было меньше одежды, чем принято даже на бульваре Джамбок. Если не замечать потертостей на кожаном снаряжении, мужчина будто вышел из ви-драмы. На его правом бедре висел большой старомодный пистолет из латуни и стали. В ножнах слева было нечто вроде длинного древнего меча. На одно безумное мгновение Стоун вообразил, что его похитил один из тех сумасшедших реконструкторов, которые разыгрывали невероятные битвы между вымышленными марсианскими расами. Он видел группы таких ребят в Сандэй Филд вечерами.
Человек в зеленой колонне снова вспенился и прервался несколько раз, прежде чем стабилизироваться и четко произнести:
– Ты не можешь меня атаковать. На самом деле я не здесь. Я ученый. С Земли, как и ты. Я прибыл на Марс тысячи лет назад, еще до метеоритных дождей. Я проецирую это изображение в свое будущее, оно интерактивное. – Он улыбнулся. – Меня зовут Мигель Крэйн.
Очевидно, он полагал, что Мак знает это имя. У него был старомодный акцент, который напоминал Маку о Терре.
– Мы называем это устройство телехроном. Оно посылает изображение и звук вперед и назад во времени. Это самое близкое к путешествиям во времени, чего мы смогли достигнуть. Живые организмы могут сильно пострадать. Дорого нам стоило выяснить, что люди и животные не могут физически передвигаться во времени. Ванал тебя больше не побеспокоит. Ее старые рефлексы все еще живы в глубоком подсознании. В нашем времени мы дрессируем и используем ее предков, чтобы искать пропавших путешественников. Ее природный инстинкт – сожрать нас, но тысячелетия дрессировок изменили ее сознание. Мы обнаружили ее здесь благодаря разведывательному роботу и отправили за тобой. На всякий случай мы накормили ее мясом со снотворным. Я также прошу прощения за неотесанного робота. Поверишь ли, он активируется с помощью кода! Мы работаем с помощью дистанционного управления со всем, что можем найти. В данном случае – очень  дистанционно! Что ты хочешь узнать от меня?
Мак содрогнулся, отковыривая липкую массу от своего поношенного дневного костюма. Он огляделся. Комната, созданная человеческими руками. Две двери, что-то вроде каменной коробки у его ног. К его удивлению, она оказалась теплой.
– Ты меня не разыгрываешь? Путешествие во времени? Как, черт побери, ты мог добраться с Терры на Марс тысячи лет назад? До того как люди стали летать в космос?
Он оглядел пещеру. Искусно отраженный свет. Стены яркие, испещренные светящимися венами фосфоресцирующей руды и драгоценных камней, мерцающих, как звезды. Если он не потерял нож, то сможет извлечь несколько длинных алмазов и смыться. При условии, если обхитрит этого сумасшедшего.
Человек-голограмма вздрогнул.
– Сбой передатчика материи. Я потерял контроль. И отправился обратно на Марс. В один конец. Возможно, ты слышал обо мне. Капитан Мигель Крэйн? Ты не читал мои книги? О моей жизни на Марсе? Странно, что ты их не знаешь. Они были написаны не мной, но я лично их надиктовал.
– Я не очень-то слушаю книги.
Человек в зеленой колонне, казалось, был поражен безграмотностью Мака. Однако Мак мог читать на сорока семи межпланетных языках и свободно писать на большинстве из них. Самообучением он занялся из чисто практических соображений. Он не ученый, а вор. И был бы оскорблен, если бы кто-то подумал иначе.
Что касалось Мака – ему было не по себе, он всё пытался отыскать пушку, хотя бы ощущение ножа в сапоге успокаивало. В голосе Мигеля Крэйна не было угрозы, но слышать его у себя в голове не доставляло удовольствия. Слишком чудно.
Однако Крэйн со знанием дела подошел к спасению его жизни. Где-то над их головами, на поверхности Марса, Мака все еще разыскивал вомбот, готовый облить его желе, которое впитается в кожу и разъест кости изнутри. В своем выборе он был уверен: лучше попытать счастья здесь.
– Счастье здесь невеликое, Стоун. – Крэйн все еще забавлялся. – Скажем так, ты умрешь ради благой цели.
Мак рассмеялся:
– Когда я такое слышу, то сразу тянусь за бластером. Кстати, где  он?
– Сам поищи. Я его не брал. Робот тоже. Хочешь узнать, почему я послал за тобой ванала?
– Догадываюсь.
Мак посмотрел вниз, где мерзкая тварь заканчивала свою кровавую трапезу. И увидел свой бластер, тот упал на каменный уступ.
– Помнишь, к тебе приходил леп пару недель назад?
– Ага. Мелкий зеленый парень, вот такого роста. Один из тех придурков с Венеры. Предлагал сделку. Я не согласился. Дельце нехорошо попахивало. Решил, что он врет. Слишком опасно.
Лежа на животе, Мак тянулся за бластером.
– Так ты ему и сказал.
– Значит, это он сдал меня МВС?
– Не совсем, но ты поступил глупо, отправив его прежде, чем выслушал.
– Он врал. Я знаю лепов. Я даже не хотел знать, что он предлагает. Ко мне часто приходили подобные чудаки, предлагавшие гоняться за их фантазиями.
– Бедный парень был напуган до смерти. Он нашел одно из наших «семян времени» и решил, что это магия. Что мы призраки древних марсиан или вроде того. Однако он сделал то, что я ему велел, и лишь один раз заглянул в сумку. Это его чуть не убило. Он чуть не бросил ее и пустился наутек. Леп не просто хотел передать тебе мое сообщение. У него с собой была целая сумка огненных индиго-сапфиров.
– Целая сумка ?
Стоун рассмеялся. Индиго-сапфиры были редчайшей драгоценностью в системе. Их нельзя было разрезать, огранить или отшлифовать. Они обладали необыкновенными свойствами. Было известно о существовании лишь трех таких сапфиров. Один находился в Музее Покорения Космоса на Терре, другой был во владении Президента Объединенной Системы – Полония Дельфа. Богатейший человек в семи мирах – ну, или был таковым, пока не расплатился деньгами за свой сапфир. Третий камень был украден вскоре после его обнаружения. Возможно, и он был у Дельфа.
– Это невозможно.
– Возможно. И они нужны Дельфу. Он думает, что они у тебя. Они пытали Гунца, человека, которого я послал за лепом. Он сказал им, что камни у тебя.
– Шикарно! Значит, меня подставил венерианский лепрекон, которого подставила движущаяся картинка! Вот почему они так потратились, охотясь за мной. Они просто хотели узнать, где эти мифические камешки. И плевать, если я сдохну. Гораздо проще допросить свежий труп, использовав пару кубиков «дрема». Напоминаешь мне мою мамашу!
– Я могу лишь догадываться, какой странный набор информации доходит сквозь «семена времени». Мы забрасываем их в наше будущее без какой-то особой схемы. Часто они разрушаются или возвращаются испорченными. Достаточно нетронутой земли, чтобы транслировать назад. Мы говорим не о линейном времени, как ты его представляешь, а о лучевом  времени. Из того, что я знаю о твоем мире, ясно, что Дельф не единственный охотится за сапфирами. У него есть соперники в Плутократии. Еще один загадочный коллекционер? Или это претенденты на пост президента, полагающие, что могут его свергнуть. Ты понимаешь, что политика – это порочный круг. Ты не можешь стать президентом без достатка и не можешь обладать огромными суммами, пока не станешь президентом. В моем времени все почти так же.
– Твоем времени?
– Зависит от того, откуда ты. – Чем больше Стоун слушал, тем отчетливее различал тон, который пробивался сквозь старомодный акцент. Мигель Крэйн говорил в лаконичной манере военного человека. – Или с какой планеты. Был ли этот сценарий подстроен МВС с целью заставить тебя отдать камни? Нет. Межпланетные Вооруженные Силы тут ни при чем. За тобой гнался не корабль МВС. Вероятнее всего, это корабль Дельфа. Я знаю, что у тебя нет сапфиров. Леп был слишком напуган, чтобы их хранить. Он вернул их и оставил с роботом.
Несмотря на недоверие, Стоун снова забеспокоился.
– Тогда за кого ты ? – с вызовом спросил он. – И чем я тебе так интересен? Кто-то из кожи вон лезет, охотясь за мной. Настоящий ас, без сомнения. Так что, серьезно, кто ты такой?
– Я служил в Корее, в середине двадцатого века, – сказал Крэйн. – Я ученый. Позже я работал над передатчиком материи для Пентагона. Испробовал его на себе. Все пошло не так. Меня перенесло на древний Марс. Клан Карнала, с которым я сдружился, владел знаниями и технологиями, оставшимися после ранней разумной расы, шиив. Эта машина – как раз от них. По-карналански мы называем ее «ловец памяти». Это самая сложная модель. Что это такое? Это интерактивный прибор, позволяющий общаться сквозь время. Я годами изучал их. Мы не уверены, что используем технологию правильно, но некоторым образом подстроили ее под себя. У нас есть четкое изображение, и когда мы преодолеваем языковые и другие проблемы, то можем обмениваться информацией или случайными идеями! Ученые шиив были повелителями времени. Многие верят, что они покинули Марс и отправились в былые эры или в будущее других планет, где были подходящие условия! Но это маловероятно. Это лучшее, для чего мы смогли использовать их технологию. И все это для того, чтобы попросить тебя , Мак Стоун, о том, что я сделал бы сам, если бы не был всего лишь изображением в твоем мире.
– Значит, ты хочешь заключить сделку, вот ради чего все это? Я могу сделать для тебя что-то, что ты не хочешь делать сам. В этом обычно суть сделок?
Изображение Крэйна улыбнулось. Между ними наметилось понимание.
– Обычно да.
– О’кей, – сказал Стоун. – Так что за дело? О, и не забудь рассказать мне побольше о тех сапфирах. Полагаю, они всплывут где-то в твоей сделке. Излагай. У меня куча времени.
Крэйн не улыбнулся в ответ.
– К сожалению, у тебя его нет.

3. Звездная бомба

– Случилась война, к которой мы не были готовы, – сказал загорелый землянин. – Мы думали, что заслужили мирное время. Но у нас были враги, которые ненавидели все, за что мы боролись. Племя, которое после того, как мой народ их победил, спряталось под землей. У нас были свои технологии. Но та, предыдущая цивилизация шиив разработала страшное оружие. Большую его часть они никогда не использовали, потому что сами его боялись. Поэтому оружие и научные разработки, по которым оно создавалось, хранились в тайне по общему решению. Мы не знали об одном из таких тайников. Наш враг обнаружил его – с ядерной бомбой, способной уничтожить целую планету. Они собирались использовать подземный канал Иа, чтобы доставить ее под наш город, Варнал Зелёных Туманов, и подорвать нас. Наши ученые прознали об этом. Благодаря множеству людей среди наших врагов, восставших против своих безрассудных лидеров, нам удалось их одолеть. Лишь когда мы уже обсуждали условия мира, мы узнали о бомбе и ее местонахождении. Вскоре она должна была оказаться под Варналом и взорвалась бы через считаные часы.
Мы отправили вниз лучших людей. Они не смогли придумать, как остановить детонацию. Все, что они могли, – это переставить таймер. Что они и сделали. Разблокировав последовательно семь замков, таймер можно было переставить, но не отключить. Поэтому первым делом наши ученые передвинули таймер на миллион лет вперед. Максимум, который таймер позволял. Мы решили, что этого времени достаточно, чтобы найти решение. Я думал, что Марс к тому времени будет малонаселен. Мы бы работали над проблемой, пока не разрешили ее. Миллион лет – куча времени! После этого мы решили отвести бомбу подальше от города. Мы отправили ее дальше по каналу, пока она не оказалась под пустынной незаселенной частью планеты. Ты ведь знаешь о трансмарсианском канале Иа и его истории?
Стоун махнул большим пальцем наверх, в потолок.
– Все старые каналы пересохли. От них ничего не осталось, кроме следов от их русел. И никаких упоминаний, разумеется. Почти все было уничтожено во время великой «четырехтысячелетней канонады», когда астероиды и метеоры разбили поверхность Марса в пыль, до самых глубоких убежищ. Несколько чудом уцелели. Но немного. Каналы были глубокими и широкими, спроектированными, чтобы добыть максимум из убывающих запасов воды. Метеоры их уничтожили. А этот канал Иа – он был под землей?
– Предки моего клана планировали построить этот величайший подземный канал, защищенный от любых вероятных угроз, полностью опоясывающий планету, с ответвлениями, обеспечивающими другие локальные системы. Канал назвали в честь древней богини воды – Иа. Канал Иа должен был соединять несколько узлов, обслуживающих другие системы каналов. Создатели канала надеялись, что благодаря налаживанию торговли, которой будет способствовать водоснабжение, возможно, на всей планете настанет мир. Иа будет опоясывать Марс от полюса до полюса, и тающие ледники будут постоянно наполнять его водой. Но проект был заброшен задолго до моего времени.
– Заброшен? Но что произошло? – несмотря на обстоятельства, история потрясла Стоуна. – Идея же превосходная.
– Во время строительства на участке перекрестного водоспуска Патафал, когда сотни миль системы Иа были уже построены, произошла ужасная катастрофа. Целый участок свода великой Пещеры Нокеду, который был проверен и считался прочным, тем не менее обвалился. Погибли сотни. Большая часть пещеры продолжила обваливаться, пока не образовалась огромная трещина глубиной несколько миль и слишком широкая, чтобы навести мост. Бездонный черный Водопад Нокеду извергался глубоко в сердце планеты. Весь проект был обречен. Было решено более не предпринимать попыток наладить водоснабжение под землей. Больше о нем бы никто не заикнулся, если бы не сверхъестественный феномен, который открыли несколько месяцев спустя после закрытия проекта. Охранник доложил, что видел, как канал медленно наполняется водой!
Какая-то невероятная естественная конденсация создала эффект, наполняющий канал Иа достаточным количеством воды, чтобы сплавить приличную баржу. Но, естественно, у Нокеду вода снова исчезала в гигантском провале. Плотины не помогли. Было ясно как день, что вода должна как-то циркулировать. Было отправлено несколько экспедиций в Пролом Нокеду с целью выяснить причину феномена. Все они вернулись без ответов или были потеряны. Водоснабжение оставалось стабильным. А затем, около пяти сотен лет в твоем прошлом, землетрясение сдвинуло бомбу.
Мак прикинулся дурачком.
– И что, отправило ее вниз по водопаду, где она могла без вреда взорваться?
– Ты, очевидно, не понимаешь. Шиив изначально планировали вести войну с соседними планетами, особенно Террой. Бомба была слишком мощной. Ее не собирались взрывать на Марсе. Даже в космосе у нее было лишь несколько полезных целей. Это была звездная бомба, спроектированная для запуска на другую планету и способная превратить целый мир в космическую пыль!
– И теперь она где-то там внизу, – Стоун ткнул теперь большим пальцем вниз, – тикает, пока мы разговариваем? Когда она должна взорваться?
– Ровно через семь часов, – сказал Крэйн.
– Прекрасно! Значит, ты просто сделал свою проблему моей проблемой? – Мак даже не пытался скрыть отвращения. Страх заставил все его внутренности сжаться.
– Ненамеренно. Мы лишь недавно узнали, что Марс все еще населен – или перезаселен. Не в первый раз мы пытаемся связаться с кем-то вроде тебя или обезвредить бомбу. Это ближайшая точка, в которой мы смогли приблизиться к тебе на этом отрезке времени.
– Если ты знаешь о будущем, то знаешь, что произойдет.
– Дальше во времени мы пройти не можем. Нет обратной связи…
Мак молчал, обдумывая услышанное. Он был знаком с теориями Гридли о лучевом времени.
– Значит, для нас может уже не быть будущего?
Изображение исказилось, когда Крэйн поднял что-то вроде желтого шелкового свитка, на котором блестели символы.
– Наши лучшие умы работали над этой проблемой с тех пор, как мы о ней узнали. Наконец мы выяснили, как нейтрализовать эту бомбу.
Мак все еще молчал. Он хотел услышать предложение Крэйна.
– О’кей, в чем же тогда моя  роль?
– Мы хотим, чтобы ты обезвредил бомбу.
– Зачем это мне?
– Чтобы спасти планету. Согласно нашей информации, ты марсианин в большей степени, чем я. И ты борец.
– Приходится, когда нет иных путей.
– Поэтому ты получишь сапфиры.
– Целую сумку  огненных индиго-сапфиров?
– Ту, что пытался показать тебе леп. И о которой узнал Дельф.
Мак ухмыльнулся.
– Это отличный стимул. Если ты прав, у меня нет ни шанса выбраться отсюда живым. Я могу к тому же забрать большую часть вас или их с собой. Вы все такие же мошенники, как и я.
– Только это не в твоих правилах, Стоун. Ты марсианин. Ты рожден на Марсе. Ты не хочешь, чтобы Марс вот так погиб – разлетевшись на кусочки.
– Хорошо, предположим, ты прав. Как же мне добраться вниз до этого канала и произвести нужные действия с бомбой?
– Все не так просто, – сказал Крэйн. – Бомба переместилась, как я уже сказал. После подземного толчка она уплыла вниз по каналу. Пока не добралась до порогов. Обшивка у нее очень прочная и относительно легкая. По счастливой случайности бомба застряла между камней над водопадом. Вода, падающая с трех сторон, помогла ей удержаться на месте. Она все еще здесь.
– На стремнине? Лишь поэтому твой робот не может до нее добраться?
– Именно так.
– И её сложно сдвинуть?
– Это, к несчастью, не самая большая проблема. Как раз сдвинуть её нетрудно.
– Так в чем же дело?
– Бомба практически на краю той самой бездны, где вода Иа низвергается через край и исчезает в проломе невесть куда. В сердце планеты.
– На краю ада, другими словами.
– Практически. Но у тебя будет помощь. Посмотри налево, у ног робота.
Стоун увидел большой синевато-стальной короб, примерно метр на метр. На одной стороне были нанесены странные метки.
– Загляни внутрь, – сказал Крэйн. Стоун присел и отодвинул защёлки, крышка сама поднялась. Внутри была мягкая калебитовая упаковка, используемая для хрупких научных приборов. Он осторожно ее приподнял. Содержимое выглядело неожиданно прочным. Он взял его в обе руки.
– Похоже на большой шлем. Как те, что носили пожарные на древней Терре.
– Это голловаттский боевой шлем. Когда-то они воевали с Колвини в марсианских катакомбах и никогда не видели дневного света. – Он кратко описал «интуитивные» функции шлема. – Он модифицирован для тебя. Для начала он позволяет видеть в темноте. Тепловое изображение. Со встроенным сенсором, который переключается на твое собственное зрение, делая его сверхчувствительным. Есть сверхмощное освещение, когда тебе нужно проделать тонкую работу, например с бомбой. Есть набор мощных инструментов, которые ты можешь проецировать и использовать. Но это далеко не все. В шлеме миллион нейросвязей, благодаря которым он работает интуитивно, в соответствии с обычной реакцией носителя. Мы добавили ещё и детектор, если он перенёс путешествие.
– Какие инструменты?
– Они усовершенствованы и по большей части интуитивны, сопрягаются с твоим мозгом, тебе достаточно представить только проблему, а не само устройство. То есть правильно шевелить мозгами.
– О’кей. – Стоун сомневался. – И какое волшебное слово надо сказать?
– Никакого. Шлем был создан для голловаттских медиков, поверишь или нет. Поэтому в него встроен эмпатический сенсор, чтобы санитар мог работать с ранеными солдатами или гражданскими прямо в поле, как правило, во время битвы. Эмпатия была девизом голловаттов. Лучшие врачи в семи мирах. Они, конечно, были свинообразны, но достаточно близки к людям, чтобы шлем работал вполне хорошо. Он должен комплектоваться с твоим костюмом. Робот произведет необходимые отладки.
– На кону всего лишь пара планет.
Шлем был легким и на ощупь неожиданно показался органическим. Он вел себя как плоть при прикосновении. Пах он приятно, слегка солоновато. Мак поднял его над головой и медленно опустил, как надевают шляпу. Шлем сразу будто начал обтекать его череп и прижался к шее и лбу. Костюм внезапно отозвался распознающими сигналами. Круглые наглазники прижались его глазницам, но видел он отлично. Более того, зрение стало четче. На мгновение щеки зачесались, и он увидел несколько неприятных алых вспышек. Затем темно-красная тьма, почти как кровь, уступила улучшенной четкости зрения.
Робот вытянул руки, прикасаясь к нему здесь и там. Костюм более комфортно сел на теле. К удивлению, в этой штуке Мак ощущал себя более здоровым. Возможно, голловаттские медики должны быть здоровыми, чтобы испытывать эмпатию к пациентам, – подумалось ему внезапно.
– А бомба разумная?
– Не особенно, – сказал Крэйн.
– Так что я должен сделать, чтобы отключить таймер?
– Ты должен открыть ряд замков. Они пронумерованы справа налево. Мы закодировали их в мелодию с определенной временной амплитудой. Это мотив, где каждая нота представляет сложное число. Помнишь старый земной мотивчик «Дикси»? Просто насвисти его себе. Это число отменит предыдущую последовательность команд и эффективно собъёт код бомбы. Замки откроются и устройство, вероятно, просто отключится у тебя прямо в руках.
– А если не отключится?
– Ну, тогда оно останется включенным.
– И готовым взорваться.
– Да. Меня заверили, что шансы неудачного исхода очень малы. Мак Стоун. Наши люди всё разгадали. Так что тебе всего лишь надо запомнить этот небольшой мотив. «О, я хотел бы оказаться на земле хлопка».
– Есть одна загвоздка, – Стоун был почти смущен.
– Какая?
Он покраснел.
– У меня нет музыкального слуха.

4. Танцы во тьме

– Тогда постарайся запомнить интервалы, – казалось, новый поворот даже позабавил Крэйна: вот человек был уверен, что обо всем позаботился, а ему указывают на очевидный непредусмотренный факт. – Шлем должен тебе помочь. Мы ввели код, и шлем должен автоматически его перевести.
Стоун пожал плечами.
– А если мне удастся и я вернусь, то ты отдашь мне сапфиры?
– Всю сумку. Обещаю.
У Стоуна теперь не было особого выбора. Он должен был принять решение. Поверить этому странному землянину или нет? Он рассмеялся своим низким мурлыкающим смехом и проверил реакцию шлема. Натянул его еще чуть плотнее, крепче пристыковав к костюму. Откуда-то Мак знал, что нужно сделать. Он моргнул, чтобы включить освещение. Затем лег на край ямы, чтобы подцепить свой бластер. Ванал издал звук неудовольствия, но продолжил есть.
Стоун вытер слизь с дула своего бластера и всунул его обратно в кобуру.
– Что дальше?
– Шлем запрограммирован помочь тебе в поисках бомбы. Когда ты выйдешь из этой пещеры, то окажешься на вершине лестницы, ведущей к широкой дорожке. Она идет вдоль канала. Все водные пути у шиив были так спроектированы, и преемники скопировали систему. – Его голос был теплым и земным – звучал ли он у Мигеля Крэйна так на самом деле? – Порядковая система до сих пор основана на традициях шиив. У них фундаментальным числом стало одиннадцать. Один, два, одиннадцать, одиннадцать, двадцать два и так далее. Канал Иа был открыт последними марсианами. Они следовали за нами. Построили города, в которых могли укрыться от метеоров, с достаточным количеством воздуха и воды. Выращивали растения гидропонным способом, построили атмосферные фабрики, вели торговлю вдоль всего протяжения канала. Они поддерживали свою особенную цивилизацию еще около тысячи лет. Когда метеоритные дожди кончились, как ты знаешь, вся планета была как решето. Почти все следы марсианской жизни были стерты, кроме той, что находилась под землей. Она так и не вернулась на поверхность.
Мак гадал о своих собственных шансах. Когда он нашел широкие черные ступени, ведущие вниз, то задумался о тех древних марсианах, которые построили их, еще когда планета была миром спокойных морей и зеленых холмов, бесконечных лесов и высоких небес – еще до того, как эволюция породила людей. Затем были Пять Веков. Столетия гуманоидных марсиан. Потом были метеоры. Марсиан становилось меньше, по мере того, как остатки их культуры заметало рыжими марсианскими песками. Они решили уединиться под поверхностью и постепенно уйти в небытие, окружённые гигантскими черными камнями своего жуткого некрополя.
Как чужаку, Стоуну было сложно понять их склад ума. С момента, как покинул материнскую утробу, он сражался за выживание и наслаждался каждой добытой для себя секундой – благодарный за воздух, который мог вдохнуть своими жадными легкими, за любое малейшее свидетельство того, что он еще жив. Мак Стоун обладал человеческим разумом и был горд своим марсианским происхождением. Ему было не важно, чьи жизни он спасает и какую награду получит. Марс – все, о чем он думал. Шаги его заряженных летательных ботинок отражались эхом от жемчужного черного мрамора ступеней – все еще таких же гладких, величественных и красивых, как в день, когда их только что выстроили. Он едва ли отметил их великолепие. Он думал об огромных блестящих резервуарах, среди которых он играл мальчиком, и о том, сколько вся эта вода могла дать их Нижнему Каналу.
Он вдыхал ванильный воздух, напомнивший ему шоу, которые он видел в детстве на больших экранах общественных ви-теледромов – порой не отличимые от реальности, а иногда и лучше нее – и гадал, бывает ли так на самом деле. Вероятно, это вся его жизнь начинала ускоренно прокручиваться перед глазами, пока мозг готовился к смерти? Или он уже был мертв, и вспоминал лучшие мгновения, дивные мгновения своей свободной жизни до продажи в рабство? Когда он и Йили Чен скакали, как скорпионы, в черной тени огромных резервуаров, а ночью гонялись за дрожащей тенью Фобоса, который выплывал с запада, и перед ним, как его вечные фамильяры, – мечущиеся клочья тьмы, оставлявшие за собой дорожки теней… О, эта грубая необузданная красота! Мак поклялся, что даже мертвым не покинет Марс.
Робот основательно починил и подзарядил его дневной костюм. Мак ощущал тепло и комфорт, когда спустился к подножию лестницы, встал на краю канала и оглядел его. Он был потрясен запасами воды, которые планета хранила в тайне! Это мог быть целый океан, берегов которого не видно. Справа и слева – канал был бескрайним. Насколько он мог судить, вода частично следовала старому курсу, но остальная часть была выбрана неким орудием, что легко прорезало темный марсианский гранит и украсило его глубокими четкими рельефами, изображающими полулюдей и невероятных существ. А также машины инопланетного облика и неведомого предназначения. Вдоль канала были вырезаны дорожки, позволяющие животным или машинам тянуть лодки за собой. Символы, запечатленные на граните, отсчитывали глемы, близкие к метру – как прочел Стоун на «доусоне», названном в честь первого земного переводчика.
Он повернул голову вправо. В ясном свете своего шлема он разглядел тёмную струящуюся воду, бегущую к водопадам, которые хоть и за мили отсюда, но уже были различимы. Отдаленный рев. По деликатной подсказке шлема Стоун повернул вправо, оставив воды канала слева от себя. Дорога расширилась, открыв темное скопление зданий, низких домов – все были заброшены. Некогда это был оживленный, процветающий порт. Люди тут торговали и отдыхали, заводили семьи и жили полной жизнью. Мак пожалел, что нет времени исследовать город. В отличие от канала, поселения вдоль берега были человеческих масштабов и в разных стилях. Здесь жили гуманоидные марсиане. Но атмосфера здесь была безрадостная. Он не видел подтверждения легендам, на которых вырос в Нижнем Канале, – о том, что до сих пор сохранились стойкие группы марсиан в подземных жилищах.
Однако не жители подземных городов были последними коренными марсианами. Это были раифы . Они витали вокруг поселков Нижнего Канала – их называли скорбящими марсианами, чьи песни порой приплывали из глубин обмелевших морей и чьи очертания в сетке розовых вен становились почти не видны в полдень. Они парили, как прозрачные струи, питающиеся светом. Их песни могли разбить сердце. Сказители настаивали, что они были не отдельной расой, а именно духами последних гуманоидных марсиан, обреченных вечно скитаться по Нижнему Каналу.
Стоун никогда не ощущал такого одиночества, как здесь. Постройки редели по мере его продвижения, и шлем показал ему огромное число арок – сталактитов и сталагмитов, выросших каменным лесом по берегам шепчущих вод Иа. Некоторые были выточены древними художниками в виде давно вымерших существ. Время от времени он шарахался от треугольных лиц с жуткими, почти земными чертами. Привыкший даже к самому удивительному, Мак почти трепетал при виде этих окаменелых лиц, рассматривающих его с презрительным превосходством.
Здесь не было ни души, даже безжалостных кроков. Ничто не порхало, не карабкалось и не ползало по гладкому мрамору между каменных стволов этих каменных деревьев, чьи каменные сучья впивались обратно в землю. Единственным звуком был шум воды, но даже он был приглушенным.
Но вот ему показался легкий шорох в каменном лесу. Мак остановился и услышал его снова. Звук, ничего более. Он не мог понять, от чего он. Однако знал, что, вероятно, не должен был его услышать. Возможно ли, что кто-то из марсиан до сих пор жил здесь, внизу?
Мак пошевелил челюстями, напряг уши. Как и обещал Крэйн, шлем отозвался, усилил часть внешних звуков и отсеял остальные. Однако он услышал лишь мерное течение вод канала. Неужели это воображение? Когда звук раздался снова, он понял, что это. Кто-то на двух ногах следовал за ним. Крался по его следу там, в бесконечных пещерах. Громче. Вот оно. Легкая мерная поступь, шаг в шаг с ним. Когда он останавливался, шаги замолкали. Звук доносился из бесконечных арочных аллей справа. Мак расхохотался демоническим смехом, прикоснулся к кобуре и нагнулся проверить, на месте ли нож. Припомнились детские сказки о монстрах, живущих внизу, и ужасных бесформенных мутантах, питающихся человеческой плотью. До этого момента он в них не верил.
Еще шаг. Стоун моргнул, чтобы выключить освещение шлема. Затем как можно тише скользнул в ближайшую каменную арку. Тут же раздался тишайший торопливый звук. Он осторожно вытащил свой бластер, задав быструю команду большим пальцем. Когда он поднял оружие, оно выстрелило снопом крошечных взрывов, будто множество бриллиантовых звезд медленно проплыли сквозь естественный зал, отбросив тень на изгибы каменных колонн. Человек. За ним действительно следили. Кто-то, посланный Крэйном? Вряд ли. Лепрекон? Определенно не робот. Кто-то из древних врагов Варнала? Теперь в его бластере остался один с третью заряд. По логике, только один человек мог быть сейчас в катакомбах – тот, кто с самого начала гнался за ним. Он должен быть прекрасно вооружен!
Мак крикнул во тьму:
– Слушай, я не знаю, чего ты предполагаешь добиться от меня. Если сапфиров, то у меня их не просто нет, я даже не знаю, где они. И если тебе кажется, что я вру, то я должен предупредить тебя, что у меня есть миссия. Если меня остановить, то Марс разлетится в пыль, и ты вместе с ним. Мне не особенно нравится, во что они превратили Марс, но я родился тут и хочу провести здесь еще несколько лет. Так что, за чем бы ты ни гнался, мистер, возможно, тебе стоит отступить. Или показаться. Или вступить в открытый бой. Я приму любой твой выбор.
Из холодной тьмы не было ответа, только эхо воды, шепчущей на пути к забвению.
Нужно передвигаться.
Крак !
Парализующий заряд сработал там, где он стоял мгновение раньше. Только новичок бы промахнулся. Подозрение закралось в мысли Стоуна.
Это, должно быть, тот же охотник, что гнался за ним от самого РамРам Сити. Стоило бы уже понять, кто это. Если это блеф, то он был разыгран профессионалом. Да, без сомнения. Кто-то играл с ним, вероятно, нащупывая его слабости.
Подумав так, Стоун снова врубил освещение шлема. А вот и он! Человеческая фигура, мелькнувшая среди сталагмитов. Он выключил свет и прислушался. Затем очень тихо сошел с основной дороги. Мак двигался под естественными сводами в поисках своего преследователя. По его манере скользить в темноте Мак гадал, сколько он прожил на Марсе. Он узнал эти характерные движения. Привычка подходить сбоку или сзади. Осторожная привычка. Предчувствие атаки. Это не был какой-нибудь земной охотник за головами, это был марсианин.
Стоун знал всех марсиан, кому могли предложить подобную работу, и это было не в их стиле, независимо от цены, предложенной за его голову. Кроме…
Он снова провернул трюк со светом и на этот раз увидел чуть больше. Красно-черный ночной костюм и запас дополнительного воздуха. Два Запретителя 22–40. У каждого головореза был свой почерк.
Неужели Йили Чен? Или кто-то, работающий на нее?
Крак !
Теперь он знал, что преследователь не особенно стремится его убить. Это точно Чен. С ним просто играли, перед тем как крок его утащил. Хотели, чтобы ему казалось, будто он на шаг от смерти. Или же хотели загнать его вниз, чтобы как следует им заняться?
– Если это ты, Йили, то что тебе от меня нужно? Ты на Терре. Я на Марсе. У нас не было разногласий.
Ее голос не изменился, вопреки ожидаемому. Милый говорок раздался из темноты.
– Раньше мне не предлагали такую цену, Мак.
– Я тебе не верю.
– О’кей. Тогда скажи мне, почему кто-то хочет взять тебя живым и не хочет, чтобы я это с тобой обсуждала?
– Ты бы не стала меня пытать. Я знаю. Только не меня.
– Возможно. Обстоятельства меняются, Мак. Времена меняются.
– Может быть. Но ты  – нет. И я  нет. Мы марсиане. Ты даже более марсианка, чем я. У тебя нет никого, через кого тобой можно манипулировать. Со мной то же самое. У нас одинаковые причины не держать связей.
– Мы разные, Мак. Абсолютно. Я охотник. Ты вор. Иногда охотника посылают ловить вора.
– Кто подрядил тебя? Кто хочет меня схватить?
– Не догадываешься?
– Дельф. И денег у него больше всех во Вселенной. Но недостаточно, чтобы заплатить за меня.
– А может, столько денег, что мне стало любопытно. Я заинтересовалась, что ему так сильно нужно, что не жаль таких денег. Сумка, в которую мне нельзя заглядывать. И которой у тебя нет. Я знаю, что нет, иначе ты бы за нее торговался. Я охотилась за тобой почти неделю, Мак. Дюжину раз чуть не убила. Я дала тебе возможность использовать все шансы. И ты их использовал.
– Что? Ты проверяла меня?
– Именно.
Она вышла наружу, в луч света – юркая мальчишеская фигура. Совсем не такая, как он представлял. Она держала свой шлем в левой руке, в другой был один из бластеров. Коричневые кудри обрамляли невероятно прекрасное треугольное лицо с сильно раскосыми золотыми глазами. Тонкие брови вразлёт, губы ярко-красные, как свежая кровь. Немногие из тех, за кем она охотилась, видели ее лицо. Клиенты вообще редко видели саму Йили. Она доставляла свои «заказы» как посылки. Но ему она была сестрой. В детстве он играл с ней каждый день. Мак помнил ее хорошенькой, но не мог поверить в то, какой по-настоящему красивой она стала.
– Привет, Йили. Так что тебе нужно на самом деле?
Он поднял визор.
– Привет, Мак. – Она улыбнулась и опустила оружие. – Тебя трудно одурачить. И не убить тоже трудно. Думаю, мне захотелось узнать, что нужно от тебя Дельфу так сильно, что он позволил мне самой назвать цену.
Теперь он наконец понял, в чем всё дело. Он убрал свой бластер. И она засунула оружие в кобуру, затем вернулась чуть назад, чтобы взять что-то из тени. Громоздкая ноша. Она присела, чтобы проверить ремни.
– И ты узнала?
Мак удивлялся, почему он все еще остерегался ее. Ответ был, наверное, прост. Самый сильный мужчина, вполне способный контролировать свои эмоции, с трудом бы смог противостоять такой красоте.
– Разумеется, я узнала. – Она выпрямилась. Вышла вперед, слегка улыбаясь и глядя на него из-под полных век, и чуть хрипловато добавила: – Но я не поверила, что он заплатит.
Стоун обнаружил, что смеется.
– В последний раз я видел тебя двадцать лет назад, когда ты воровала воду из резервуаров.
Она ухмыльнулась. Он помнил эту ухмылку с тех времен, когда гонялся за ней по базарам Нижнего Канала, а она дразнила его за неуклюжесть. Тогда она хвасталась, что в ней течет настоящая марсианская кровь тех времен, когда еще великие брурирнские триремы властвовали над зелеными морями под золотым солнцем на закате долгой истории планеты. Стоун без труда мог ей поверить. Злые языки говорили, что мать Йили была земной шлюхой, а отец – марсианским тюремным конвоиром. Но с такой роскошной коричневой кожей, прекрасно сложенным гибким телом, с этими кудрями, длинными ногами и маленькой грудью, с насмешливыми золотыми глазами – любой, кто ее видел, верил, что она не кто иная, как реинкарнированная марсианка.
С подобным происхождением и внешностью у девочек вроде Йили было лишь несколько вариантов карьеры. Она выбрала самое неожиданное: сначала стала помощницей Текса Меррихью и обучилась ремеслу охоты за головами, затем стала самостоятельным контрактором. Мак гадал, были ли у нее иные причины ему помогать. Она была известна своим умом и изворотливостью. Будет ли она верна своему слову?
– Так что ты предлагаешь, Йили?
– Например, партнерство.
– Я и не подозревал, что настолько тебе нравлюсь.
– Мне очень не нравится Дельф. Не нравится, что он сделал с Марсом или сделает , если получит желаемое. Чего же он хочет от тебя, Мак?
– Он думает, что у меня есть охапка огненных индиго-сапфиров.
– Охапка ?
– Охапка.
Она замолчала. Но было видно, как она думает.
– А что ты говорил о бомбе? – спросила она.
Мак не видел причин скрывать, поэтому рассказал ей все, что знал.
Когда он закончил, она сказала:
– В таком случае, полагаю, мне стоит тебе помочь.
Он спросил почему.
Йили ухмыльнулась.
– Потому что я тоже марсианка. – Она нагнулась за своей тяжелой ношей. – И со слухом у меня всё в порядке.

5. Насвистывая «Дикси»

Они дошли до водопадов, общаясь по большей части с помощью изолирующих раций в своих шлемах. Шум был оглушительный. Зловещий розовый свет сиял из глубин разлома.
– Говорят, что это ядро Марса там внизу.
Она не стала уточнять.
– Ты бывала здесь раньше?
– Лишь раз. Парень сбежал от правосудия на Терру. Решил, что у него там неприкосновенность. И она была, но его все равно взяли, потому что судья из Рам был в долгу перед судьей в Старом Лондоне. Так что моя награда была двойной. И часть залога, если доставлю его живым. Оказалось, что у него там были друзья. Археологи, учёные. Их легко расколоть. Они рассказали, что нашли доказательства существования так называемого затерянного канала. Ты знаешь эту историю?
Он кивнул.
– Парень в пустыне. Укладывается спать. Внезапно просыпается. Он слышит воду. Прислушивается получше. Бегущая вода. Это канал-призрак. Вроде миража, увлекающего путников блуждать, и они умирают от жажды, убежденные, что вокруг них полно воды.
– Они рассказали ему о системе пещер. Согласно легендам, это была дорога в другой мир. Кто-то считал, что он выходит на Терру, где-то в Аризоне. Кто-то говорил, что на древний Марс. Другие же связывали это с открытием так называемой тайны Вселенной, скрытой от наших астрономов дрейфующими облаками космического тумана. – Она пожала плечами. – Достаточно сломать пару пальцев, и они складывают одно с другим. Я нашла пещеру, нашла это место, нашла беглеца, вытащила наружу, доставила и забрала деньги.
– Почему я никогда не слышал о том проходе?
– Потому что я его уничтожила. Не хотела вводить археологов снова в искушение. У того парня было две причины молчать. Он мог спастись и спрятаться там, внизу. И знал, что я с ним сделаю, если информация о водопадах просочится на поверхность. Его отправили на Цереру. Там долго не живут. Насколько мне известно, он унес секрет в могилу.
Водопады их зачаровали. И вот они у самого края, привлеченные широкой, отвесно летящей вниз стеной воды, искрящейся лазурным и золотым, изумрудным и рубиновым в этом странном свете. Древнем свете, подумал Мак неосознанно. Свет, который словно сочится из-под пресса непроницаемой тьмы подземелий. Маку виделись в нем бесчисленные образы. Лица из прошлого. Люди, которых он ненавидел. Ни одного любимого лица. Люди с оружием. Женщины, жаждущие его денег, или бесчестья, или всего сразу. Жестокость питала межпланетное сообщество, как топливо. Ему это было не по нраву. Мир. Почему он думал об этом, пока розовый поток разбивался на миллионы образов и предлагал заключить его в объятия, как ребенка, крепко-крепко?..
– Стоун!
Ее сильная рука схватила его за локоть и оттащила от края.
– Проклятье! Я думала, ты себя контролируешь!
Ее гнев был как пощечина. Он выругался. Но эти глаза, эти сверкающие глаза! Что такое было в них, когда она кричала на него?
Мак потряс головой.
– Не волнуйся. Прости. Больше не повторится.
Теперь она, нахмурившись, всматривалась через усилитель зрения в пенный гребень водопада и указала:
– Что это?
Вспышка электрического ярко-зеленого света. Определенно неестественного цвета. Не похожее ни на что окружающее. Он переключился на оптику шлема и увеличил четкость, пока приборы докладывали дальность и размеры. Йили настроила собственные окуляры, чтобы рассмотреть поточнее. Размером около полутора метров, звездная бомба лежала, балансируя в кругу из камней. Почти безмятежно белые воды вихрились вокруг нее. Встречные течения удерживали ее в равновесии. Стоит одному из течений слегка изменить направление, и оно унесет ее через край, где ее никогда не достать. И тогда уже бомба точно взорвется, разорвав планету на части.
Водопады гремели, отзываясь эхом в широкой пещере, чьи своды высились за незримой мерцающей тьмой. Как доложил шлем, в стенах пещеры хранились залежи золота, серебра, алмазов и очень редких теперь на Терре металлов. Стоун мог представить, что станет с этим местом, когда такие, как Дельф, узнают о нем. Он просканировал водопады настолько далеко, насколько мог видеть, выгадывая наиболее возможный путь через них, где огромный пласт черного гранита сформировал купол, на который низвергались тонны воды в секунду. Камни под куполом были слегка защищены, их также частично скрывала масса нападавшего сверху плавника. Это была слепая зона. Ни Стоун, ни Чен не могли угадать, какая опасность ждет того, кто рискнет пройти дальше этой точки. Иного, лучшего пути нигде не было.
– Нам лучше обвязаться страховкой. – Она опустила свой тяжелый рюкзак на землю. – Мы не сможем работать с этой штукой на месте. Нам придется ее достать.
– Я могу попробовать выстрелить захватом из своего бластера. – Он показал тонкинитовый крюк на поясе. – К нему привязано пятьдесят метров троса-паутинки. Но отсюда никак не выйдет. Сначала требуется уверенно зафиксировать бомбу. Нельзя допускать ошибок. Поэтому нужно переключиться на гравитационные стабилизаторы. Они смогут компенсировать большую часть давления потока воды. У твоего костюма есть стабилизаторы? Неважно. Используем мои. Нам обоим, вероятно, нужно пройти туда настолько, насколько позволит путь.
Обсуждать было особенно нечего. Сперва они протестировали потенциал стабилизаторов. Они поглощали силу всего, что могло им угрожать, и, используя энергию этой самой угрозы, превращали ее в силовое поле, которое теоретически могло минимизировать любое внешнее давление. Идея в основе технологии была блестящей, но печальных случаев с использованием стабилизаторов было немало. Второго шанса не будет. Они связались с Мигелем Крэйном. Тот заверил Стоуна, что шлем был протестирован для любой среды и особенно для водопадов. Он был удивлен участию Йили Чен, но не видел препятствий использовать костюм вдвоем. «Один или дюжина – он предположительно должен противостоять значительно превосходящей силе. Конечно, против человеческих ошибок никто не застрахован. Просто помните, один сбой схемы – и вас обоих снесет водопадом в мгновение ока». Он предложил включить костюм Чен на малую мощность для подстраховки. «Решите между собой, годится ли такой вариант». Крэйн казался слегка неуверенным.
Вскоре они были готовы. Они обвязались, использовав трос Мака. Полагаться на интеркомы шлемов тут неразумно. Будут, насколько возможно, пользоваться визуальными сигналами. Даже заглушив всё до минимума, они все равно слышали тяжелое биение воды о камни, рёв водяных потоков, переливающихся в это бездонное ущелье. Вместе они медленно выдвинулись по скользкой перемычке – руки, ноги, локти и колени на полной тяге, обеспечивающей сцепление для каждой конечности. Огромная масса воды, даже не в полном ее объеме, ударяла в их силовой конвертер, позволяя двигаться вперед. Они были крошечными песчинками над гигантской стеной воды. Видимость – не дальше метра. Мак и Йили пробирались вместе, делая осторожные шаги, часто ползли на коленях, ослепленные сверканием брызг. Не один раз Стоун терял равновесие. Она оказалась более устойчивой и успевала подхватить его трос за миг до падения в голодное жерло планеты. Он подсчитал, что Йили спасла ему жизнь по меньшей мере семь раз за столько же минут.
Над ними гремел и бесновался дикий поток. Их головы звенели от сокрушительных ударов пульсирующего течения. Один раз ее чуть не унесло через край. Он держался руками и ногами и расширил защитное поле, втаскивая ее назад, выжимая невозможное из своего снаряжения, и упал навзничь, когда что-то задело его плечо. Поднявшись, он увидел, что водопад несет с собой обломки, удваивая опасность. Стали беречься и их, насколько возможно, краем глаза поглядывая на хронометры, которые жестоко напоминали о времени, оставшемся до взрыва. Сорок минут. И тут грохот воды почти стих. Пару мгновений они отдыхали, с радостью восполняя силы под мощным гранитным сводом, и ринулись вперёд, наверстывая часть упущенного времени.
Раз или два Стоун оглядывался на берег, теперь не видимый глазу. А если все их усилия напрасны? Не лучше ли было признать миссию невыполнимой? Он начал думать, что Крэйн сумасшедший. Угроза нешуточная, но ведь все и так умрут. Смерть – это будущее всех людей, всех планет, всех вселенных. Их попытка была символом тщетности попыток живых существ, борющихся с неизбежностью вымирания. Что эти несколько лет существования по сравнению с долговечностью космоса. В таких масштабах вся история их вида занимает не больше секунды. И вдруг отдыхающая рядом под защитой энергетического стабилизатора Йили взглянула вверх на секунду, и он осознал, что усилия всегда будут стоить того. И всегда стоили.
И вот они выбрались с другой стороны из-под гранитного карниза. На дальней стороне каменистой расселины сверкала кислотно-зеленая оболочка. Стоун не видел никакого возможного пути туда, вниз. На миг показалось, что они прошли так далеко, чтобы потерпеть неудачу. Затем Йили кивнула и просигналила, что сможет перелететь туда и схватить бомбу, если он будет держать трос. Но это значило бы переключиться на ее собственные непроверенные стабилизаторы. Было неизвестно, хватит ли ее костюму мощности. Она пожала плечами и начала обвязываться.
Водопад фыркал и ворчал, по-прежнему вероломный.
Стоун начал волноваться, что троса может не хватить. И правильно ли они определили расстояние. Он собрался с духом. Теперь нужно будет отключиться, как только включится она, сохраняя энергию и удерживая баланс на секунды разрыва. Он поднял руку и дал сигнал. Несколько тошнотворных мгновений, пока они переключались, и она пропала из виду, прежде чем снова появиться – намного меньше, чем он ожидал.
Он различал ее сине-красный костюм, то возникающий, то пропадающий из вида, пока она падала сквозь угнетающую массу воды. Ее относительная гравитация, спасибо конвертеру, дала ей дополнительный импульс, она вытянула руки и прижала бомбу к себе, свободно раскачиваясь над розовой бездной. Раздался радостный вопль ее триумфа. Стоун поспешил переключить трос на подъём и поднял ее вверх к площадочке, за которую держался чуть ли не зубами и ногтями. Он смеялся как помешанный, когда она качнулась и встала рядом с ним, и, ликующе выдыхая, она отсчитывала на его руке значения, активирующие конвертер его шлема, чтобы они оба снова были под защитой. Крепко прижав ее к себе, Мак мог чувствовать ее эйфорию.
Звездная бомба была у них!
Теперь каким-то образом им нужно было пройти из-под защиты карниза назад. Дюйм за дюймом они преодолели открытые водопады, на ощупь ища уступы, пока проносились минуты, но не смели тратить время на то, чтобы отслеживать минуты, оставшиеся до взрыва. Карабкание обратно к тропе, казалось, заняло больше времени, чем вся остальная миссия. Нагрузка на стабилизаторы возросла. Мелкие разряды отделялись пузырьками и исчезали в колеблющемся поле.
Стоун был почти уверен, что и время, и силы у них кончились. Он с удивлением выдохнул, когда внезапно его ботинки встали на гладкий гранит и бомба была на земле перед ними. Переместив её под каменные арки свода, они наконец смогли выключить стабилизаторы. Костюм трещал и свистел, демонстрируя повреждения, которые мгновением позже означали бы верную смерть.
Стоун триумфально возвестил об их успехе Крэйну. Землянин не выказал особой радости.
– У вас осталось двадцать семь минут, – сказал он. – Думаете, у вас получится, Стоун?
Йили ухмыльнулась и стала насвистывать.
– Что это? – спросил Крэйн.
– Ничего не происходит, – сказала она. – «Янки-дудл», верно?
Но даже когда мелодия была снова сверена с Крэйном, только четыре из одиннадцати предохранителей на бомбе разблокировались. Осталось ещё семь в определённой последовательности. «Желтая роза Техаса» открыла еще два. «Лунный свет над Уобаш» закрыл две обратно. Она пробовала разные тональности и темп, новые последовательности. Еще две. Еще одна. Но большего достичь не удалось. Она была сконфужена.
– Моя бабка прибыла на Марс в годы Наивного Возрождения. Мы распевали все эти песни, пока дурь не сгубила ее.
– Это становится опасно, – сказал Крэйн. – Что-то заклинило. Остановитесь! – Не замечая его растущего беспокойства, они продолжали безуспешно пытаться, пока умирали минуты и секунды. – Вы должны остановиться, – настаивал Крэйн. – Если каждый предохранитель не будет снят в нужной последовательности, бомбу не обезвредить. Мы потратили годы, вычисляя эти шифры. И закодировали все в легко запоминающиеся традиционные мелодии. У нас… у нас нет времени снова разрабатывать коды! Мы едва ли не усугубили ситуацию. Осталось всего восемь минут.
Мак навис над бомбой, пробуя разные усиленные инструменты на оставшихся предохранителях.
– Это безнадежно. Мы можем взорвать ее в любой момент, – сказал он, глядя, как последний использованный инструмент исчезает в перчатке.
– Полагаю, мы все недостаточно музыкальны. Пришло время плана «Б», – она сунула обе руки в свой рюкзак и вытащила большой металлический контейнер. Быстро раскрыла его, вынув компактную капсулу, помеченную правительственными предупреждениями. Когда она постучала по ней пальцем в перчатке, капсула начала расширяться, колеблясь и подергиваясь, как живое существо, пока не превратилась в длинную зеленоватого цвета барракуду у нее на коленях. – Займусь настройкой.
Стоун узнал неактивированного вомбота Б-9. Он догадался о её плане, но решил уточнить, желая сделать всё сам:
– Что ты собираешься делать?
Но она действовала без остановки.
– Я намного легче тебя. Дай мне свой большой шарф, – сказала она. – Скорее! И некоторые инструменты тут пригодятся. Я скажу тебе, что делать. Нам нужен тот трос. Ты можешь отцепить его от костюма?
– Попробую.
Стоун вытащил свой длинный белый шарф. Она начала обматывать его вокруг своей талии. Никакие часы или цифры на бомбе не подсказывали, сколько времени у них осталось. Только их собственные хронометры. Семь минут.
Он все еще собирался сделать все сам.
– Теперь, – сказал он, – приведи в действие эти магниты. Шарф поможет. Он не выдержит сильного натяжения, но поможет зафиксировать бомбу, пока мы будем приматывать ее тросом к вомботу. Оставь эти концы болтаться. Сверло пригодится.
Она обмотала трос еще несколько раз, и конструкция в ее руках стала выглядеть крепкой.
– О’кей, – сказал он. – Больше магнитных зажимов, все, которые у нас есть.
Бомба была установлена на земле, вомбот рядом. По его счету они ухватили бомбу, подкатили и примотали тросом, закрепив восемью магнитными зажимами, которые она применяла к особо вырывавшимся клиентам. Они крепко удерживали вомбота на бомбе. Шесть минут. Он глубоко вдохнул.
Затем, пока он все еще собирался с мыслями, она уселась верхом на эту конструкцию, примотав себя к ней шарфом и оставшимся тросом и оставив руки и ноги свободными. Времени спорить не было. Стоун расстроился еще сильнее. Он понял, что ему не одержать верх. Слишком поздно, чтобы возражать.
Вскоре она была крепко примотана на этой конструкции, вомбот извивался, как рыба, стремясь на свободу. Мак сжимал его как мог крепко своими онемевшими руками. Йили включила питание костюма.
Он не мог найти слов. Ему стало дурно. Он неестественно крепко сжал челюсти, глядя, как она включила свой стабилизатор, вначале поместив только бомбу за пределы своего силового поля. Она набрала команды на рукаве. Разве ей не понадобится шлем? Случилась легкая вспышка, и она вздрогнула. Нет, это не самоубийственная миссия! Пусть это не будет так! Рёв водопада все еще заглушал любые звуки, если не использовать рацию. Мощный бионический дрон подпрыгнул в ее руках и поднялся выше головы Стоуна, вместе с привязанной к нему Йили. Он взбрыкивал, выделывал пируэты, взбрыкивал снова. Мак крикнул ей отпустить вомбота, что он ее поймает.
– Я должна сперва его проверить, – сказала она. – Времени почти нет.
– Наверное, нам стоит попрощаться.
Внезапно успокоившись, но едва ли смирившись, он отступил.
– Наверное.
И тогда она выпустила вомбота.
Тот взвился в воздух, сделал петлю, а она держалась изо всех сил, ее костюм мигал и вспыхивал. Трос прочно держал бомбу. А Йили держали несколько магнитных зажимов, трос и ее собственные силы. Но Стоун мог поклясться, что видел ее ухмылку.
Связка двинулась по прямой. Прочь через Водопад Нокеду – прочь сквозь отдаленные брызги, золото и серебро в розовом свете – и, к отчаянному ужасу Стоуна, вниз !
Вниз летела Йили Чен. Она летела вниз! Прочь из видимости, уносимая вомботом в громадную розовую пропасть и дикие, танцующие смертоносные воды. Стоун прежде никогда не испытывал такого страха, когда она канула вниз. «О, Боже!» Он попытался включить рацию, но приема не было. «О, Йили!» Ему стало плохо. Он оглядел искрящийся золотом воздух с помощью улучшенного зрения. Ничего.
Водопад Нокеду гремел чудовищным смехом.
Вдруг вомбот триумфально взвился над водой, выскочив из водопада, словно лосось на порожистой реке, и завис в воздухе над каналом с Йили, совершающей странные движения, вероятно, чтобы набрать высоту. Из-под свода канала вомбот неожиданно ринулся прямо к нему, на столкновение. Мак поднырнул под штуковину, которая очевидно целилась в него. Он был ближайшей тепловой точкой? Неужели он действительно был целью всё это время? И вот Йили соскочила с летящей бомбы вниз на тропу, а вомбот исполнил идеальный поворот и полетел, как радиевый луч, по прямой и ровно назад по дороге, которой они пришли, – и исчез из обычного континуума. Теперь он будет протыкать складки невидимого пространства в поисках максимального тепла, сквозь камень и безвоздушное пространство, на пути к Солнцу.
Она выключила костюм и упала в его руки, смеясь. Он перекатился вместе с ней и затем сделал то, что неосознанно хотел сделать с тех пор, когда гонялся за растрепанной темнокожей марсианской девчонкой, играя в прятки в тени резервуаров. Он обхватил ее, отбросил свой шлем и раскованно поцеловал прямо в кроваво-красные губы. Она ответила ему со страстью, укусив за язык и ухмыляясь его реакции.
Наверху, в РамРам Сити, лежащий на спине оборванец, пьяный от сока йойо, увидел бутон розового света, появившийся в квадранте к северо-востоку от Солнца, выросший в багровый цветок на тускло-оранжевом, и не имел понятия, как ему повезло быть живым и что это мгновенное событие знаменовало.
Вскоре Стоун и Йили проследовали по длинной тропе гладкого черного гранита вдоль канала и наверх по огромным ступеням, к пещере, где он встретил Крэйна. Землянина не было, но на крюке, торчащем из руки дезактивированного робота, висела мягкая сумочка из серой крысиной кожи. И когда Стоун высыпал содержимое в ее ладонь, Йили ахнула.
Стоун запалил последние три дюйма своей сигары, глубоко затянулся, улыбнулся, с удовольствием наблюдая, как она раскладывает их рядом на сумке: семь прекрасных огненных сапфиров, светящихся и пульсирующих всеми оттенками индиго. Каждый был отдельным миром. Каждый был захватывающе прекрасен, готовый отразить и воплотить твои тайные мечты. Если пожелать, в одном из них можно жить вечно.
– Да, – сказал Стоун. – Неплохое зрелище.

Эпилог

Конечно, они знали, что случится, когда добывающие компании и археологи обнаружат грандиозный запас воды. Она все еще может быть загрязненной от веками пребывавшей в ней инопланетной супербомбы, и ее потребуется как-то очищать. Это не будет препятствием, особенно при наличии каторжников, работающих внизу. Стоун представил, что эксплуататоры получат благодаря великим спокойным водам, бесконечно сливающимся в бездонный каньон и мистическим образом возвращающимся обратно в канал. Власть.
– Все это исчезнет, – сказала Йили Чен. – Из этого сделают сенсацию, опошлят. Будут устраивать лодочные прогулки до безопасного расстояния. Построят лифты вниз к водопадам. Деньги туристов создадут спрос на всевозможные выдумки, которые будут пересказывать гиды. Искусствоведы станут писать о величии замыслов творцов канала, красоте рельефов, гениальности марсианских инженеров и архитекторов. Она породит тысячи научных теорий. Безумных теорий. Культов. Религий. Люди вроде Дельфа начнут перерывать все в поисках металлов и драгоценностей, и этим еще не кончится…
– Нет, – сказал Мак. – Такого не должно случиться. Мы можем оставить это себе. Хотя бы на время.
Йили хотела того же. Она улыбнулась своей милой ироничной марсианской улыбкой.
– Кажется, я собираюсь отойти от дел, – сказала она.
И они купили Марс. Он стоил им всего двух огненных индиго-сапфиров, проданных консорциуму земных плутократов. За пару Стоун и Чен получили горнодобывающие компании, пару кораблей, РамРам Сити и другие поселения, различные права на возделывание и эксплуатацию и частные тюрьмы, которые Стоун так хорошо знал и потому мгновенно распустил.
Позднее на Марсе можно будет создать рай правосудия и смысла, золотой век, который продлится тысячелетия, и потомки марсиан будут множиться и процветать. Но пока, на несколько месяцев или больше, они оставили затерянный канал для себя.

Филлис Эйзенштейн

Короткая проза Филлис Эйзенштейн публиковалась во всех основных американских журналах фэнтези и научной фантастики. Наиболее известна она благодаря серии фантастических рассказов о путешествиях менестреля Аларика, рожденного со странной способностью к телепортации, позже рассказы слились в два романа – «Рожденный изгоем» и «Во владениях Красного Повелителя» («Born to Exile», «In the Red Lord’s Reach»). Другие ее книги, включая два романа, входящие в состав «Книги элементалов», «Сын волшебника» и «Хрустальный дворец» («Sorcerer’s Son, The Crystal Palace»), так же хороши, как стоящие особняком романы «Тень Земли» и «В руках славы» («Shadow of Earth», «In the Hands of Glory»). Некоторые ее рассказы, в том числе написанные в соавторстве с мужем Алексом Эйзенштейном, включены в сборник «Ночная жизнь: Девять жизней тёмной фантастики». Закончив Чикагский университет с дипломом антрополога, в течение двадцати лет она преподавала литературное мастерство в Колумбийском колледже, работы её студентов составили два тома антологии научной фантастики Spec-Lit. В настоящее время Филлис Эйзенштейн работает выпускающим редактором в ведущем рекламном агентстве и проживает вместе с мужем в Чикаго, на своей родине.
В данной повести действие закручивается вокруг отрицания старой поговорки, гласящей, что домой невозможно вернуться. Ты можешь вернуться домой, но дом может оказаться в самых неожиданных местах, и путь к нему будет очень долог.

Филлис Эйзенштейн
Солнечный камень

Он ожидал, что отец встретит его на космодроме Меридиани. Но высадившись после месячного полета с Земли и закинув сумку с вещами на плечо, он обнаружил, что его никто не ждал. Через два марсианских года получив степень доктора антропологии, Дэйв Миллер думал, что человек, который во всем себе отказывал, чтобы его сын получил лучшее образование во всей Солнечной системе, придет его встретить.
Другие пассажиры, с которыми он познакомился во время поездки, забрали свой багаж и встречающих – семьи, друзей, знакомых – и разошлись. Некоторые из них были с Марса, как он сам, другие – новосёлы, с энтузиазмом заселяющие эффектно прорекламированные места, еще часть составляли состоятельные туристы. Дэйв позаботился, чтобы последние получили его контактную информацию: «Посетите руины затерянной марсианской цивилизации в компании их первооткрывателя» – говорилось в его карточке. Это не было совсем неправдой в его случае, потому что во времена юности он нашел несколько фундаментов и участков иссечённых песками стен, не выше его колена в высоту, около одного из меньших каналов, которые впадают в Нильское озеро, и Рекари, марсианский партнер по бизнесу его отца, объявил их заброшенными семь или восемь тысяч марсианских лет назад. Его отец, известный доктор Бенджамин Миллер, которому на самом деле принадлежала карточка, не стал включать обнаруженные объекты в список туристических мест. Но это никак не умаляет научного открытия.
Когда смысла ждать дольше не осталось, Дэйв пошел внутрь терминала, чтобы отыскать телефон. С Земли он взял свой личный коммуникатор, но на Марсе, где пыльные бури часто заглушали беспроводной сигнал, стационарные телефоны были надежнее. Работник терминала сказал ему, что местный телефон должен работать, во всяком случае, работал вчера, но когда Дэйв набрал номер отца, никакого ответа не последовало, даже не сработала запись звонка.
Пожевав губу пару секунд в нерешительности, он сдался и набрал номер сестры. Дэйв надеялся, что подойдет к телефону она, а не ее муж. С сестрой и без того всегда было сложно иметь дело.
Детский голос на другой стороне трубки понятия не имел, кто такой дядя Дэйв, но в конце концов согласился передать трубку маме.
– Дэвид? – Недружелюбный голос принадлежал его сестре. За два года она не ответила ни на одно его письмо.
– Да, я вернулся, – ответил он. – Как поживаешь? Как семья? – Он даже не знал, сколько детей у нее.
– Не притворяйся, что тебе есть до этого дело, Дэвид, – ответила она. – Что тебе нужно?
– Прошло два года, Бев. Очень уж ты неприветлива.
Он услышал, как она фыркнула.
– Я, честно, думала, что ты не вернешься. Неужели Земля стала таким разочарованием для тебя?
– Земля неплоха. Но оставаться там не входило в планы.
– О да, – ответила его сестра. – Ты всегда будешь возвращаться сюда, чтобы помочь папе откопать больше. Возможно, найдете один из этих затерянных городов, которые он постоянно ищет. Не возвращался домой месяцами, знаешь ли.
– Месяцами? – переспросил Дэйв. – Сколько месяцев?
Его отец всегда проводил много времени в полях, но… месяцы?
– Не знаю. Четыре? Пять? Не то чтобы я его вижу чаще в другое время.
– Ты говорила с Рекари?
В трубке повисла тишина.
– Никогда не могла понять, что отец находит в этом марсианском отребье.
– Но ты…
– Нет, я не говорила с ним об этом. И он не говорил со мной.
– Беверли.
– Отец всегда любил его больше, чем свою семью. И ты тоже. Не пытайся мне возражать.
Дэйв ничего на это не ответил. Пока он рос, Рекари всегда был хорошим товарищем для него.
– Он отправился с отцом?
– Откуда я знаю?
– Он не отвечает по телефону.
– Он вообще знает, как им пользоваться?
Дэйв тяжело вздохнул. На Земле он научился не отвечать людям, которые плохо отзываются о марсианах или о тех, кто живет на Марсе, хотя пришлось ввязаться в несколько драк, чтобы усвоить такой урок.
– Если понадоблюсь, я буду у отца, – сказал Дэйв.
– Прекрасно, – ответила сестра и повесила трубку.
Это был их самый длинный разговор за последние десять лет, что заставило Дейва забеспокоиться. Месяцев? Он отошёл от телефона и отправился к работнику терминала, чтобы договориться о транспорте в Чарлстон. Транспорта не было, но служащий был готов продать свой скутер марсианскому парню. И был весьма счастлив принять креды с Земли, которые часто используются туристами и теми, кто имеет с ними дело. Дэйв неплохо скопил за время подработок во время учёбы. Он кинул свой рюкзак на заднее сиденье, проверил уровень топлива и натянул навес, прежде чем двинуться на север. В скутере был встроен навигатор, но Дэйв в нем не нуждался, он хорошо ориентировался на местности. Ехать было не так далеко, и заблудиться было сложно, если следовать по каналу Хиддекеля. Когда он начал свой путь, небо было темное, но свет огней от скутера освещал путь, и дорога была в хорошем состоянии, очищена от водной крапивы, всё время ползущей к каналу. Он добрался до Чарлстона к рассвету.
Чарлстон никогда не был большим городом, даже несмотря на то, что находился на слиянии двух каналов, но, если на то пошло, даже самые крупные города на Марсе были малы в сравнении с земными. Но Дэйву, уставшему от толп и суеты на Земле, Чарлстон показался замечательным. Вдоль единственной главной дороги выстроились по обеим сторонам обветшалые строения, совмещающие в себе магазины и бары, а жилые дома стояли на маленьких улочках лицом в противоположную от канала сторону. В северной части города находился лодочный причал, где было пришвартовано с дюжину барж и три парусные лодки, а кроме того, полукругом располагались коттеджи марсиан, где жил Рекари и вся его большая семья. Как Дэйв и предполагал, в столь ранний час на главной улице была всего пара человек, и он их всех знал. Один даже окликнул его по имени, и Дэйв поднял руку в знак приветствия, но останавливаться не стал.
Дом его отца, расположенный почти на северной оконечности города, являлся не только домом, но и офисом. На двери висела табличка, где выцветшими буквами было написано: «Бен Миллер и сыновья. Туризм. Посетите древние руины». Пока мама Дэйва была жива, отец его оставался оптимистом, но сын у них был только один. Зять, который должен был работать с ним, но вместо этого работал на региональную энергетическую компанию, не был впечатлен грантами своего тестя, полученными от Университета Сырта, и раскопанными руинами шести древних поселений, открытых им за последние тридцать лет. Муж Бев считал, что археология на Марсе способна развлечь разве что горстку туристов.
Дэйв закрыл скутер в сарае и подергал входную дверь офиса. Она была не заперта. В Чарлстоне никогда ничего не запирали, ключ вешали прямо на ручку двери, если кому-то он понадобится. Внутри он нашел крошечную переднюю, которая служила офисом, совсем тёмной. Сквозь грязные окна едва пробивались рассветные лучи, выключатель не работал. Дэйв оставил входную дверь открытой, и при свете стал заметен слой нетронутой пыли повсюду. Он включил питание от батарей, которое использовалось в каждом доме на Марсе, и пошел к двери, разделяющей офисную часть от жилых помещений. Кровать в спальне отца была не заправлена, но шкаф с одеждой закрыт и вещи аккуратно сложены, а куртки, которую он всегда надевал, уходя в поля, на привычном месте не было. В спальне Дэйва все было так, как когда он уезжал, школьные трофеи стояли на столе, а под кроватью – пара старых ботинок.
– Ты не вернешься домой, – сказал тогда ему отец. Но Дэйв всегда знал, что вернется. Бен Миллер и сыновья. Дом.
Первые несколько месяцев было тяжело. Была, конечно, тоска по дому, но с помощью физических упражнений удалось с этим справиться, он начал заниматься еще на корабле, а на Земле удвоил усилия, пока ощущение набитого камнями рюкзака за плечами не исчезло. Но потом, когда началась учеба и дух экзотической планеты-матери захватил его, мысли о доме стали уже не так волновать. За исключением, возможно, момента, когда он проснулся ярким солнечным утром и пронзительный свет пробивался сквозь занавески – такого на Марсе не бывает.
Дэйв бросил дорожную сумку на кровать и стал открывать ящики с вещами один за другим, стараясь вспомнить, что еще у него было. Не так много. Пара футболок на самом дне ящика. И небольшой блокнот под ними.
Он всегда брал с собой записную книжку, когда отправлялся на исследования, но она была с ним на Земле, а сейчас лежала в его сумке. Этот блокнот в шкафу принадлежал отцу. Только первая страница была исписана. Наверху стояла дата, примерно пять марсианских месяцев назад, а ниже несколько строк знакомого отцовского почерка, где говорилось о вероятном местонахождении руин близ канала Алкрониус, выходящего из северной полярной шапки. Это была стоящая наводка, говорилось в записях, отцу рассказал об этом месте самый старый марсианин, которого он когда либо встречал, помогший ему однажды с переводом неразборчивых древних надписей. Стоящая наводка, но слишком долгий путь, отец был уверен, что вместе с Рекари они пропадут там надолго, чтобы все проверить. В конце записи были координаты этого места.
Судя по дате написания этой заметки, ледяная верхушка полностью растаяла и канал должен был разлиться в полную мощь. На севере теперь нужна была лодка. У Рекари была лодка. Дэйв видел ее в порту.
Дэйв устал после долгой дороги, но еще больше он был голоден. Полки крошечной кухни были пусты, отец забрал все съестное с собой на север. Поэтому Дэйв отправился на поиски чего-нибудь интересного в местных ресторанах, что на Марсе означало просто что-нибудь съестное. В ресторане «У Джеки», расположенном ниже по улице, на завтрак предлагали арахисовое масло с лепешками, что Дэйва более чем устраивало. В пору студенчества на Земле он питался не лучше.
– Не думаю, чтобы твой отец ждал твоего возвращения, – сказала Джеки.
Она была высокой и худой, с обветренными щеками, но она улыбнулась Дэйву и угостила домашним ежевичным вареньем. Джеки всегда была больше старшей сестрой для Дейва, чем Бев, и Дэйв часто удивлялся, почему отец не женился на ней и не сделал ее частью семьи.
– Отца уже долго нет, да? Моя сестра сказала, несколько месяцев.
Джеки взглянула на часы.
– Сто тридцать три дня.
Дэйв облокотился на стол, собрал несколько крошек, оставшихся от лепешек, и отправил их в рот.
– Я видел лодку Рекари на причале. Они пустились в путь вместе?
Джеки кивнула.
– Но Рекари вернулся около месяца назад. Сказал, что кто-то должен приглядывать за бизнесом. Если бы он приехал позже, ничего бы не случилось. Я не видела ни единого туриста с прошлого года.
Дэйв расплатился по чеку кредами с Земли, и Джеки положила их в карман рубашки.
– Приятно, что ты вернулся, малыш. Возможно, на обед будет что-то получше. Я слышала, у Уорнеров есть лишняя курица. Возможно, у меня получится уговорить продать ее.
– Замечательно, – ответил Дэйв.
– Возвращайся к пяти.
Он вышел на улицу и направился в марсианский квартал.
Главная улица днем выглядела более оживленной, люди занимались утренними покупками, прежде чем отправиться на поля с низкорослыми генно-модифицированными арахисом, картошкой и ячменем, простирающимися на восток от канала Хиддекель. На западной стороне канала кто-то снова пытался выращивать пшеницу; по словам его отца, это происходило каждые десять лет или около того, когда новые поселенцы приезжали с Земли. Из этого редко получалось что-то стоящее, но обычно оставалось немного соломы, чтобы накормить несколько коз. Дэйв привык к пшеничному хлебу на Земле и не считал его чем-то особенно лакомым. Другое дело – курица.
Несколько человек останавливались, чтобы поприветствовать Дэйва, расспросить о Земле, сказать, как хорошо он выглядит, поэтому прогулка до дома Рекари заняла куда больше десяти минут. Коттеджи с верандами, выходящими на сторону канала Хиддекель, называемого местными жителями Морейя, по словам Рекари, стояли тут уже тысячу лет, что по марсианским меркам не так уж давно. Сами дома были сделаны из податливого местного красного камня, а крыши сплетены из растительного волокна и обмазаны специально обработанной глиной. Марсиане выращивают растения на семена, которые люди считают несъедобными, и кормятся ими не только сами, но и насыпают для маленьких ящериц, что живут в береговых норах на канале. Ящерицы были основным источником белка для марсиан, а люди их тоже считали несъедобными. Дэйв однажды попробовал тушеное мясо ящерицы и только из вежливости не выплюнул тотчас же первый и единственный кусок. Он всегда считал замечательным, что сородичи Рекари равным образом не любили еду людей, это означало слабую конкуренцию в этих видах ресурсов между коренными жителями и приезжими. Хотя отец и говорил, что в экстренном случае еда марсиан для человека не смертельна. К счастью, Дэйву не пришлось проверять это утверждение.
Сын Рекари Бурмари был в центре марсианского поселения, трудился над лодкой, которая, по всей видимости, была новой и практически готовой, не хватало лишь мачты и паруса. Увидев Дэйва, Бурмари позвал его марсианским жестом к себе, а когда тот приблизился, похлопал по плечу, как это принято у людей. Как все марсиане, Бурмари был худым и жилистым, у него была красноватая кожа и большие светлые глаза. Ростом Бурмари был на голову выше любого приезжего. Дэйв улыбнулся и протянул руку в ответ. Они были знакомы всю жизнь.
– Школа хорошо на тебя повлияла, – сказал Бурмари. – Ты выглядишь здоровым и сильным.
Он говорил на местном марсианском наречии, но Дэйв без проблем понимал его. С детства он так же хорошо владел им, как и английским.
– Более сильная гравитация тренирует, – ответил Дэйв. – Но я счастлив вернуться туда, где она слабее. Где твой отец?
Прежде чем сын успел ответить, Рекари вышел из дома в дальнем конце дуги, поприветствовал Дэйва и раскрыл руки для объятий совсем по-человечески.
После этого со всех уголков собрались все члены семьи Рекари: жена и младший брат со своей женой и двумя детьми. Были вынесены стол с табуретками и чашки с травяным напитком, который любили и люди, и марсиане, мятным и слабоалкогольным. Дэйв замечал любопытство на лицах окружавших его людей, но только племянник марсианина, который был ростом ниже колена до Дэйвова отъезда, оказался настолько невежлив, что спросил про Землю. Устроившись с чашкой, Дэйв начал рассказывать о городах, о толпах людей, об университете и своих преподавателях, стараясь коснуться всего, что видел на Земле; казалось, его готовы были слушать бесконечно. В конце концов Рекари остановил рассказ, напомнив, что Дэйв устал с дороги. Взрослые марсиане понимали людей гораздо лучше, чем те их, но Дэйв на самом деле чувствовал себя менее уставшим, чем до еды. Однако он знал, что если кто-то и сможет ответить на его вопросы, так это только бизнес-партнер отца.
– Думаю, нам стоит поговорить в офисе, – сказал Рекари, жестом прося гостя подождать. Он нырнул в один из коттеджей и вернулся с зеленым марсианским фонарем. От старой цивилизации осталось не так много, но светолюбивый лишайник, который древние открыли или создали, был все еще повсюду, и он мог светиться в течение нескольких часов каждый день, если точно знать, как с ним обращаться. Рекари когда-то учил Дэйва этому трюку, но все заканчивалось тем, что Дэйв перекармливал лишайник и свет гас.
– У меня есть фонарик, – сказал Дэйв, похлопав себя по одному из карманов пиджака.
– Не сомневаюсь, что есть, – ответил Рекари, но все равно взял с собой лампу.
Придя в офис, Рекари закрыл входную дверь и поставил фонарь на длинный стол, который служил одновременно и поверхностью для демонстрации карт. Он смахнул пыль со своего обычного кресла и присел. Дэйв поступил так же с отцовским креслом и стал ждать. Он знал, что Рекари так или иначе расскажет ему все, что его интересует, и нет никакой необходимости торопить его. Марсиане никогда не торопились.
Рекари сложил руки в замок на коленях.
– Считаешь ли ты обучение на Земле полезным? – спросил он.
Дэйв провел свои студенческие годы в университете Сырта, где все преподаватели были бывшими студентами его отца, и его вполне устраивала перспектива получить там докторскую степень. Но отец настоял, что земной опыт поможет ему стать хорошим археологом, даже несмотря на то, что на Земле он будет работать на раскопках, которые уже были изучены не одним поколением кандидатов в доктора философии. В конце концов Дэйв понял, что отец был прав. Диапазон знаний профессоров на Земле был удивителен, и они с радостью консультировали сына доктора Бенджамина Миллера.
– Да, – ответил Дэйв. – Очень полезно.
Рекари марсианским жестом высказал свое одобрение.
– Твой отец был рад, что ты отправился туда. Один его старый друг написал, что ты неплохо справляешься.
Дэйв ждал.
Казалось, Рекари изучает его. Наконец он проговорил:
– Твой отец болел.
По спине Дэйва пробежали мурашки. Это была очень плохая новость.
– Что ты имеешь в виду?
– Не все в порядке с сердцем.
– Все было хорошо, когда я уезжал.
Рекари марсианским жестом не согласился.
– Он держался только на таблетках еще до того, как ты уехал.
Дэйв косо взглянул на Рекари.
– Ты должен был сказать мне.
– Врач сказал, что лекарства бессильны. Операция на Земле могла бы помочь, но были опасения, что отец не перенесет полета. И твой отец не хотел тратить билет на себя.
– Я с удовольствием отдал бы его ему.
– Он знал это.
Дэйв тяжело вздохнул. Его отец всегда был упрям.
– Тебе действительно следовало сказать мне.
Рекари понизил голос.
– Возможно, но он этого не хотел.
Дэйв понимал, но это было так безнадежно по-марсиански. Они испытывали огромное уважение к старшим, это распространялось и на людей, которых они хорошо знают. Ты просто не можешь перечить старшим, если ты марсианин. Вот почему Рекари следовал за отцом во все экспедиции, даже если они не сулили результата.
Рекари был деловым партнером отца еще до того, как Дэйв родился, помогал водить богатых туристов с Земли через наиболее сохранившиеся марсианские руины, рассказывал им всяческие истории, пусть и не всегда очень точные, красочно переводил древние надписи. В долгие промежутки между визитами туристических групп они вдвоем отправлялись на поиски других руин, интересных минералов, которые еще можно было найти в столь давно истощенном марсианском ландшафте. Древняя цивилизация израсходовала большую часть легкодоступных ресурсов планеты, оставив в наследство только развеянную по поверхности ржавчину, но однажды его отец нашел узкую прожилку опала в скале, ставшую заметной после таяния ледяной шапки. Теперь богатые жители Сырт-сити могли носить кольца и кулоны из опала, хотя золото для огранки было привезено с Земли в чемодане единственного городского ювелира. Вырученные с продажи опала деньги пошли на оплату нескольких экспедиций в места, которые, возможно, имели исключительный археологический потенциал. Так или иначе, ничего важного найдено так и не было. Старые марсианские города были потеряны очень давно. Но его отец никогда не сдавался.
– Я нашел его записную книжку, – сказал Дэйв. – Там говорится о каких-то перспективных координатах.
Марсианин пожал плечами.
– Твой отец услышал ещё одну историю. Ты знаешь, он любитель их слушать.
Дэйв кивнул.
– Он решил, что у него есть координаты, поэтому мы взяли лодку и отправились в путь. Несколько недель мы потратили на поиски у кромки льдов на севере. По моему мнению, там ничего не было, но в одном месте твой отец увидел… некоторые следы того, что, возможно, могло быть там. Мы захватили с собой экскаватор, конечно, и твой отец с его помощью снял верхний слой почвы, как обычно. Затем он на четвереньках спустился туда со скребком и начал что-то расчищать, по его словам, похожее на остатки деревянных опор. Он так часто занимался чем-то подобным, что я не думал, что ему это навредит. Я встал на колени рядом с ним и стал помогать, но он оттолкнул меня. Сказал, что это очень тонкая работа и что я должен оставить ее эксперту. Я много раз пользовался скребком, но у твоего отца легкая рука.
Дэйв не был уверен, что это правда, но промолчал. Слова старейшины, а они оба были его старейшинами, не подвергались сомнению.
– Я видел, что он испытывал острую боль, – сказал Рекари. – Его руки так тряслись, что он не мог открыть пузырек с лекарствами. Я забрал у него пузырек, открыл и дал таблетку, но она не помогла. Доктор сказал, что можно и вторую таблетку выпить, если надо, но и она…
Рекари сделал жест, которого Дэйв до этого не видел, и его тонкие плечи опустились, как будто он безмерно устал.
– Я похоронил его на севере, а сам вернулся сюда. Если спрашивают, я отвечаю, что вернулся для поддержания бизнеса на плаву, а твой отец предпочел остаться в поле.
Он снова повторил тот новый знак, делая акцент на повторении, что марсиане делают редко. Отвечая на недоумение Дэйва, Рекари сказал:
– Это значит горе. Молодые не должны использовать этот знак.
Так или иначе, Дэйв глубоко вздохнул.
– Я хочу увидеть его могилу.
– Он бы этого не хотел, – ответил Рекари.
– Это уже не важно. Я хочу.
Рекари сунул руку в карман пиджака и вынул оттуда что-то, завернутое в тряпочку.
– Вот чего он хотел, Дэвид. Чтобы я отдал это тебе.
Он развернул ткань и выставил вперед бледный каплевидный камушек, просверленный с одной стороны и вставленный в серебряную цепочку. Поверхность камня тускло мерцала, гораздо слабее опала, Дэйв сразу понял, что это. Название этого камня с марсианского переводилось как «солнечный камень», традиционно он принадлежал главе семьи и передавался от родителя к ребёнку из поколения в поколение. Рекари, который стал главой семейства девять лет назад после смерти своего отца, носил такой под рубашкой. Люди на Марсе не считали «солнечный камень» особо привлекательным, но Дэйв всегда думал, что камень Рекари был очень хорош.
Он не знал, что и у отца был свой камень.
Рекари протянул камень Дэйву, цепочка свисала с его пальцев.
Дэйв взял кулон и поднес к лампе.
– Откуда он?
– Много лет назад, – начал Рекари, – до твоего рождения, до того, как я стал напарником твоего отца, потерялся марсианский ребенок в сорока километрах на юг от марсианского городка. Твой отец к тому времени хорошо разбирался в местности, осматривая всякие руины, поэтому он вызвался помочь в поисках. Собственно, он был единственным человеком с Земли, который отправился искать того ребёнка. И нашел его. Но это произошло зимой, он опоздал. Ребенок умер от переохлаждения. Однако семья была благодарна, и дедушка малыша, глава семейства, никогда не забывал об этом. В память об умершем ребенке, единственной его надежде на будущее, он помогал твоему отцу много лет: переводил надписи, рассказывал истории далеких времен, даже рисовал карты мест, которых больше не было. А несколько месяцев назад, в последние дни своей жизни, дед позвал твоего отца к себе и в память о ребенке отдал ему «солнечный камень», потому что традиция должна продолжаться, даже если это землянин. И он же сообщил отцу координаты того места, где мог располагаться древний город, он знал, как твой отец хотел найти такой город. Очередная история из множества, что он слышал за много лет на Марсе.
И мы отправились, – сказал Рекари. – Как мы могли не отправиться? Всегда отправлялись. Но в этот раз, все, что мы нашли, – это смерть твоего отца. Теперь ты глава семейства.
Дэйв держал камень между двумя ладонями и думал о том, как его отец носил этот камень, думал о старом марсианине, которого никогда не встречал, и о потерянном ребенке. Дэйв сам ощущал себя потерянным. Бен Миллер и сыновья. Он хотел бы последний раз пожать отцу руку, последний раз обнять его. И совсем не чувствовал себя главой чего-либо.
– Но ведь есть Бев, – сказал он.
– Она присоединилась к другой семье, – ответил Рекари, – и твой отец хотел, чтобы камень перешел не ей. Я знаю, ты понимаешь это.
Дэйв сделал знак согласия. Он надел цепочку через голову и засунул ее за пазуху, чтобы никто не видел, потому что для человека странно носить солнечный камень, а еще потому, что Рекари носил его так же.
– Полагаю, что могила отца рядом с тем местом, – сказал Дэйв, – я хочу посетить оба.
Прохладный вначале, камень быстро нагрелся на его груди, и Дэйв не мог отделаться от ощущения, которое, как ни странно, утешало, что какая-то крохотная часть отца была с ним.
Рекари еще раз сделал знак, означающий печаль. Затем пробормотал:
– Когда новая лодка будет готова, я отвезу тебя на то место. Это долгое путешествие.
Дэйв задумался о лодке: новая и элегантная, прекрасный образец прогулочного судна, но она явно была не для нетерпеливых, а Дэйв понял, что очень нетерпелив. Он подсчитал, как много земных кредов потратил. Более чем достаточно осталось.
– Я куплю мотор для лодки, – сказал он в итоге, – не такое длинное путешествие, как с парусом.
Рекари бросил на него удивленный взгляд.
– Ты вернулся с Земли богачом?
– На Земле можно было заработать, и я тратил меньше, чем получал. Скопилось достаточно, чтобы потратить на важные вещи.
Рекари поднялся со стула.
– Тогда решение принято. Мы отправимся на север вместе. Покупай мотор, а я позабочусь о готовности лодки.
Он направился к двери, обернулся, чтобы изобразить жест расставания ненадолго, и вышел под свет полуденного солнца.
Дэйв рухнул в отцовское кресло. Разговор с Рекари истощил его, все события дня обрушились на него. Под рубашкой он нащупал солнечный камень и сжал его в кулаке.
– Ты должен был сказать мне, отец, – прошептал он, и через плотно сомкнутые веки брызнули слезы, которые он не смел показать при Рекари. Отправиться туда без отца представлялось чем-то немыслимым. Они должны быть командой. В течение двух марсианских лет он думал о том, как изменит вывеску. «Бен Миллер и сын, Археология. Туры в древние руины». Не время прятаться за фантазии. Дэйв планировал добавить и свое изображение на вывеску. Бен и Дэйв Миллеры собирались отыскать один из тех потерянных городов и коренным образом изменить представление людей о происхождении марсианской цивилизации. Ох, какие планы у него были, связанные со свежеобретенной степенью доктора философии. Он сжал солнечный камень, как если бы это была рука его отца.
– Почему ты не сказал мне?
А потом он задал действительно волнующий его вопрос:
– Зачем ты умер?
Когда слезы наконец иссякли, Дэйв вытер глаза рукавом рубашки. С трудом поднявшись из кресла, он прикрыл дверь. Рекари оставил свою лампу, ее зеленоватый свет создавал уют, напоминал ему о детстве и вечерах, проведенных в доме Рекари. Но Дэйву не нужен был свет. Он оставил лампу на месте и, пошатываясь, отправился в жилые комнаты, где рухнул на кровать. Перевернул подушку на другую сторону и опустил на нее голову.
Следующее, что он осознал, это что кто-то звонит в ручной звонок на входной двери. Дэйв протер глаза и приподнялся с кровати. Окна были еще темнее, чем раньше, – уже наступила ночь. Он слез с постели и побрел в часть, где располагался офис, свет лампы почти иссяк. Достав фонарь из кармана, Дэйв подошел к двери и распахнул её.
Это была Джеки, тоже с фонариком. Позади неё только несколько неярких огоньков от здания освещали улицу.
– Все еще хочешь курицу? – спросила она.
Пару раз моргнув, Дэйв осознал, что действительно очень голоден, и кивнул.
– Пойдем, – сказала она, – у меня еще есть фасоль и томаты.
Звучало восхитительно.
– Буду прямо сейчас.
Остальные трое посетителей ужинали. Дэйв знал их, старожилы, друзья его отца. Он не знал, стоит ли говорить им о его смерти. Он решил, что пока не готов к подобному разговору, поэтому немного поддержал светскую беседу, включая небольшой рассказ о Земле, извинился и оплатил счет.
– Отправишься помогать отцу? – спросила Джеки, взяв у него креды.
– С чего ты это взяла?
– Парнишка Рекари поставил мачту сегодня. Это значит скорое отплытие. Очень удобно.
– Хорошо, возможно, я отправлюсь в плавание, – ответил Дэйв, – чтобы глянуть, как все изменилось за два года.
Джеки рассмеялась.
– Здесь ничего не меняется.
Дэйв указал одним плечом в направлении канала.
– Появилась пшеница.
– Это как цикл времен года, – ответила Джеки. – Когда становится теплее, уровень воды поднимается, чуть холодает – падает. Никакой пшеницы там не будет.
Дэйв пожал плечами.
– Пшеница означает, что будут новоселы, новые дома. Будет что посмотреть.
– И затерянные города поискать, – она подмигнула ему и отвернулась к другому посетителю.
Все еще чувствуя себя уставшим, он отправился обратно в постель и, окончательно проснувшись незадолго до рассвета, почувствовал себя гораздо лучше. Душ был неисправен, но в сарае было ведро, Дэйв набрал воды из канала, кинул дезинфицирующую таблетку внутрь и таким образом помылся. Затем переоделся в сносные чистые вещи из шкафа с одеждой и спрятал солнечный камень за пазуху. К тому времени ресторанчик Джеки открылся на завтрак, приготовленные ею лепешки с арахисовым маслом были очень вкусны. Поев, Дэйв вышел на улицу готовым к любым испытаниям.
Около ста метров вниз по улице располагался магазин моторов Майка. У него было несколько моторов в запасе для людей, считающих паруса слишком медленными для передвижения, всегда были такие люди, особенно из недавно прибывших. У которых, конечно, водились деньги, в отличие от тех, кто уже побыл на Марсе некоторое время, такие обычно прибегали к помощи родственников или к бартеру. Майк был более чем счастлив продать все самое лучшее за земные креды и организовать полную зарядку мотора. Он также одолжил Дэйву тележку для транспортировки покупки в марсианский квартал.
Бурмари ждал его. Лодка была уже готова для спуска на воду, парус установлен, но свернут, скобы для мотора также были установлены.
– Она выдержит мотор, – сказал Бурмари, – но не будет двигаться так же красиво, как без него.
Марсиане не использовали моторы, их не было, когда прибыл первый землянин, однако большинство археологов считают, что у предков марсиан они были. Археологи утверждали, что иначе бы им не достичь расцвета цивилизации. Дэйв всегда вспоминал древнюю цивилизацию Земли, где использовалась мускульная сила людей и животных, и ничего больше. А пирамиды все еще стоят, он сам их видел.
– Так же красиво она не поплывет, – согласился он, поместив мотор на место и закрепив его. Моторный винт расположился чуть ниже уровня воды. – Но иногда красотой стоит пожертвовать ради скорости.
Вежливая сдержанность Бурмари не передавала того, насколько малоправдоподобным это было для марсиан.
Из дома с дальнего крыльца вышел Рекари.
– Ты хорошо спал, Дэвид?
– Очень хорошо, – ответил Дэйв.
– И когда ты желаешь отправиться? Как ты видишь, лодка почти готова.
– Нам нужно собрать припасы.
– У меня есть на утро кое-какие дела, – ответил Рекари. – Ты справишься с этим?
– Попробую.
– Если так, то мы сможем отправиться уже после обеда.
У Дэйва не заняло много времени собрать запасы в местном магазинчике – в основном он взял арахисовое масло, ячменные лепешки и сушеные бобы, которые можно развести кипяченой водой из канала. Он уложил все это под борт с одной стороны лодки, в то время как Рекари сложил все свои запасы с другой стороны. Они вместе проверили навигатор двигателя, он выглядел точно настроенным, показывая место их назначения на стандартной сетке построения планеты. Легкий миниатюрный бульдозер, более тяжёлые версии которых Дэйв применял на Земле и который Рекари хранил для него, хорошо уместился на корме, куда Дейв уложил и сверток с личными инструментами. Жена Рекари и Джеки совместно приготовили обед с жареной ящерицей, козьим сыром и картофелем – что-то для каждого, – и как раз перед полуднем Дэйв и Рекари отплыли от причала под звук работающего мотора. Рекари оценил длительность поездки в одну сторону в две недели.
В течение первых нескольких дней они следовали по каналу Хиддекеля на север, через область, где Дэйв бывал с отцом, где располагались поселения колонистов и марсиан, а также руины, за просмотр которых туристы с Земли очень хорошо платили, и другие руины, не заметные для нетренированного глаза. Но в конце концов они повернули на восток и попали в незнакомую для Дэйва область. Днем Дэйв и Рекари сменяли друг друга у руля. На ночь они бросали якорь, подогревали еду в блоке, подключенном к мотору, и ложились спать в лодке на надувных матрасах. И Дэйв в очередной раз думал, как же прекрасны звезды без этого большого и яркого спутника Земли, затмевающего их; марсианские спутники были куда скромнее, Фобос лишь в четверть Луны, а Деймос казался одной из ярких звёзд в великой тьме.
На вторую ночь после ужина под свет своей лампы, стоящей на носу лодки, марсианин рассказывал о приключениях с отцом Дэйва, об их открытиях в областях Сырта, Сабеуса и Тарсиса. Севернее они не забирались: по словам Рекари, там вряд ли что можно было обнаружить, слишком много льда зимой, а весенний паводок всё заливает. Древние марсиане предпочитали не располагать населенные пункты в таких опасных местах.
– Разумеется, твой отец не верил этому. У него было преувеличенное представление о древних. Как и у многих из вас. Они не сильно отличались от нас. Так же любили свои лодки, как и мы. В преданиях говорится, что у них был отличный флот с узорными парусами, похожими на листья аларии. Не так много аларий осталось. Как и многих других вещей. Порой водную гладь покрывали паруса до горизонта. Очень красиво.
– Хотел бы я это увидеть, – сказал Дэйв.
Рекари всматривался в темноту ночи.
– Да, должно быть, смотрелось чудесно. – И после недолгого молчания добавил: – Тогда нас было больше, чем сейчас. У нас немного детей. – Он взглянул на Дэйва. – Я счастливее многих.
На шестой день после того, как они свернули в канал, ведущий на восток, который должен был уже соединить их с идущим в нужном им северном направлении, Дэйв заметил, что их преследуют. Когда он впервые увидел эту лодку, она не показалась ему подозрительной, ее мачта и свернутый парус были едва различимы на фоне неба. Он предположил, что это марсианские торговцы, но они не отставали, значит, лодка была оснащена мотором, что не характерно для марсиан. Возможно, это было прогулочное судно прибывших на Марс. А может, он просто спутал две похожие лодки. Когда же замеченная лодка свернула за ними снова, Дэйв понял, что кто бы то ни был – марсианин или человек, – он ведёт преследование…
Когда он проснулся на рассвете восьмого дня, их разделял всего десяток метров. Видимо, ночью они совсем убрали парус, чтобы двигаться быстрее, теперь он был свернут и привязан вдоль фальшборта, мачта стояла непривычно голая. Трое незнакомых Дэйву марсиан как раз опускали якорь с носа лодки, и Дэйв ждал, пока они закончат, чтобы поприветствовать их. В их ответном приветствии было что-то нерешительное, словно им было неловко приветствовать по-марсиански немарсианина. Их взгляд затем направился на появившегося рядом с Дейвом Рекари, который тоже проснулся и теперь стоял рядом с ним.
Дэйв прошептал:
– Ты их знаешь?
– Возможно, – ответил Рекари.
Дэйв обратился к мужчинам на марсианском языке:
– Мы вам можем чем-то помочь?
Показалось, будто они вздрогнули, Дэйв решил, что они не часто имели дело с приезжими, говорящими на их языке. Один из них показал Дэйву знак повелительной просьбы, так на Марсе взрослые показывали детям, кто главный, и сопроводил это словами на английском языке:
– Ты носишь солнечный камень, который не принадлежит тебе.
Дэйв положил руку на спрятанную под рубашкой реликвию.
– Он принадлежал моему отцу, – ответил он. – Отец передал его мне.
– Он принадлежал нашему кузену. Мы его ближайшие родственники, и камень должен перейти нам.
Рекари сделал шаг вперед.
– Венори продолжил свой род, передав этот солнечный камень его отцу. Я был свидетелем.
Мужчины в лодке показали знак несогласия.
– Это не повод, чтобы человек с Земли носил его, – сказал прежний оратор, а остальные высказывали знаки одобрения.
– Старейшина так решил, – ответил Рекари.
Незнакомцы повернулись к друг другу и стали тихо совещаться. Наконец один из них поднял якорь, но вместо того, чтобы развернуться и взять курс на юг, они достали со дна лодки короткие весла и подгребли почти вплотную к судну Рекари.
– Он принадлежит нам, – сказал марсианин, Дейв успел только отступить на шаг, а длинные пальцы марсианина ухватились за цепочку кулона, видневшуюся из-под ворота его рубашки.
Цепочка врезалась в шею, и он схватил марсианина за запястье, чтобы ослабить давление.
– Летанн!  – прокричал он.
Марсианин застыл на мгновение и разжал пальцы. Высвобождая запястье от хватки Дэйва, он отпрянул назад, зацепившись правой ногой за борт, потерял равновесие и свалился за борт в канал.
Летанн?  Стоило этому слову слететь с его губ, как Дэйв понял, что оно очень древнее, команда, объединяющая «нет», «стоп» и «как ты смеешь» – самая сильная степень негодования. Откуда он знал это слово? Из детских воспоминаний? Неясно. Но раньше он точно его не использовал.
Товарищи помогли мокрому марсианину забраться обратно в лодку, посовещавшись шепотом и кидая взгляды в сторону Дэйва. Затем без дальнейших слов и жестов они снялись с якоря и взяли курс на юг.
Дэйв потер шею на месте ссадины от цепочки и проводил глазами уплывающую лодку. Когда та оказалась за пределами слышимости, он спросил:
– А у них действительно есть право на этот камень?
Рекари сделал отрицательный знак.
– Их семья отделилась от рода Венори около сорока поколений назад. У них есть свой камень. Один из них может унаследовать его.
– Но если они ближайшие родственники…
– Ты ближайший родственник, Дэвид. В этом я уверен.
Дэйв сделал знак ребенка, признающего авторитет старшего, но Рекари отрицательным жестом остановил его.
– С солнечным камнем на шее ты не ребенок, Дэйв. – Он приблизил ладонь к груди Дэйва, над самым камнем. – Это ответственность. Твой отец знал, кому передать камень, когда попросил меня вручить его тебе.
– Я понимаю, – ответил Дэйв.
Ему осталось немного от отца, только обветшалый дом и кое-какая мебель в нём. Несколько экземпляров статей о древних марсианских реликвиях. И, конечно, репутация отца, хотя её руками не потрогаешь. Солнечный камень был олицетворением памяти.
Дэйв сел за руль, и Рекари протянул ему кусок лепешки и коробочку с арахисовым маслом. Затем они снялись с якоря и продолжили движение, в то время как другая лодка быстро исчезла из вида.
Через какое-то время Дэйв заговорил:
– Почему они отступили?
Рекари жевал своё сушёное мясо ящерицы.
– Потому, что они поняли, – сказал он, ничего больше не добавив.
На четырнадцатый день Дэйв стоял на носу лодки.
– Мы почти на месте. – Он взглянул на карту. – Осталось не больше километра.
Берега канала становились выше на протяжении последних нескольких дней, и теперь через каждые сто метров в них были высечены ступени, явно искусственные. Над берегами были видны низкие холмы, вырисовывающиеся на фоне восточной части неба.
Рекари сидел у мачты. Он не смотрел вперед. Он смотрел назад, откуда они приплыли.
– Твой отец был прав. Здесь был город, – сказал он. – Очень давно, когда было меньше льда в течение всего года. Это был красивый город с изящными шпилями, где летающие создания вили свои гнезда, где актеры в живых деревянных масках, из которых прорастали вычурные завитки, играли в театрах под открытым небом. Великолепные маски. Аларии росли вдоль каждой улицы, наполняя воздух ароматом и сбрасывая белые цветы в воду, будто множество маленьких лодок.
Он снова сделал знак, означающий грусть.
– Это все было так давно. Как они выдержали?
– Кто выдержал? – спросил Дэйв.
Рекари положил руку на грудь. Затем скользнул рукой под рубашку, достал свой солнечный камень и подержал его на ладони, разглядывая, как он сверкает при свете дня. Затем снова спрятал его.
– Старейшины, – ответил Рекари. Потянувшись рукой назад, он выключил мотор. – Считаю, мы на месте.
Рекари вывернул руль.
Лодка ткнулась в берег канала, и пока Рекари тянулся за якорем, Дэйв взобрался на берег. Он был удивлен, увидев широкое пустое пространство перед собой. Так далеко от населенных пунктов и так близко к каналу берег должен быть заросшим водной крапивой, но полукруг в радиусе пятидесяти метров был абсолютно гол, хотя за пределами этого полукруга от скопления огромных валунов она разрослась во всех направлениях вплоть до подножия низких холмов. Его отец всегда говорил, что заросли крапивы свидетельствуют о подземных водах и такие оазисы в обширных пустынях Марса – отличные места для поиска потерянных городов. Они действительно помогли найти ему несколько руин, включенных позднее в туристический маршрут. Должно быть, это он очистил это место традиционным для марсиан средством от сорняков. Значит, он считал, что здесь могло располагаться что-то значимое.
Рекари подошел к Дэйву.
– Я похоронил его вон там, – сказал он, указывая вперёд.
Марсиане отмечали могилы по контуру линией из камней, вмятых в почву, а если поблизости не было камней, то просто насыпали невысокую бровку вокруг, поэтому захоронения исчезали со временем, камни сдвигались или их заносило песком и пылью. Марсиан это не смущало, у них нет привычки навещать усопших. Могила его отца все еще была видна, недалеко от канала, цепь камней по периметру была в сохранности, однако уже немного засыпана песком. Дэйв встал на колени и протер их рукой. Ему хотелось бы помочь вырыть могилу и стоять рядом с Рекари во время небольшого марсианского ритуала, ознаменовывающего конец жизни. Однажды он присутствовал на таком вместе с отцом. Теперь он мог только, стоя на коленях возле могилы, вспоминать, как видел знаменитого доктора Бенджамина Миллера на космодроме Меридиани последний раз, когда тот махал ему и кричал «Пока». В ушах звучал его голос. На мгновение ему показалось, кто-то на самом деле звал его по имени, он обернулся, но, конечно, никого, кроме Рекари, там не было. Он покачал головой и поднялся на ноги, глядя на свободное от растительности пространство чуть дальше от могилы. Город, о котором рассказал Рекари. Реальность это или миф? Сложно судить о марсианах, чья цивилизация намного древнее любой земной.
Дэйв стал прохаживаться, мысленно представляя, как тут можно все разметить. У него не заняло много времени, чтобы отыскать область, которую отец очистил от сорняков, а внутри неё – ту, на которой он сосредоточил свои усилия, следы от скребка безошибочно указывали на место. Что отец увидел здесь? Глаз Дэйва никаких следов сооружений не различал. Он вернулся к лодке и взял большую колбу с распылителем на конце, наполнил водой из канала и начал увлажнять почву вокруг по стандартной археологической методике, чтобы найти отметки, исчезнувшие из-за сухости почвы. Рекари помогал ему, ходил десяток раз за водой и даже брызгал вручную. Небо начало уже темнеть, когда они натянули парус над обработанным участком, чтобы вода медленнее испарялась. Затем они съели ужин и легли спать на суше впервые за две недели.
На следующее утро, наскоро позавтракав, Дэйв прицепил на пояс футляр с проверенными на Земле инструментами – складной лопатой, жесткой щеткой и острым скребком. Затем он пошел к парусу, глубоко вздохнул и отдернул ткань. Как и ожидалось, сырость распространилась, и через некоторое время обследования почвы на четвереньках Дэйв различил в слегка осевшем прямоугольном участке смутные тени давно сгнивших деревянных опор, которые образовывали вход. Очертания были почти незаметными, но интуиция подсказывала – это то, что он искал. Идея об опорах именно из дерева аларии прочно засела у него в голове, хотя, возможно, из-за слов Рекари об аларии.
Он достал скребок и начал снимать влажную почву с краев. Когда верхний слой был легко снят, Дэйв решил использовать мини-экскаватор. Рекари помог выгрузить его из лодки и прикатить на место. Дэйв щелкнул выключателем, и маленькая машина ожила, начав расчищать поверхность, отбрасывая землю в сторону. Он направлял машину на обрабатываемую поверхность, и при каждом новом проходе счищалось около сантиметра земли.
Через пятьдесят сантиметров очищенной поверхности стала видна отполированная каменная плита. Дэйв спрыгнул в неглубокую яму и принялся работать скребком и щеткой, чтобы найти ее края.
Полностью расчистив плиту, Дэйв обнаружил, что она размером примерно метр на два, большая сторона почти точно расположена с севера на юг. Западная сторона прилегает к необработанному камню берега канала. Восточная кромка резко обрывалась, и когда Дэйв начал копать в этом направлении, то вслед за гладкой вертикальной поверхностью около пятнадцати сантиметров в глубину шла следующая, горизонтальная, ниже уровнем. Дэйв стал расширять раскоп в восточную сторону, примерно через сорок сантиметров обнаружил новый уступ, а под ним еще одну горизонтальную поверхность. Это напоминало начало лестницы. Снова был задействован экскаватор, и остальную часть дня Дэйв провел, расчищая три ступеньки предполагаемой лестницы. Незадолго до заката он стоял в яме два на три метра в ширину и метр в глубину, с тремя ступеньками, ведущими… куда?
Большую часть времени раскопок Рекари сидел на краю ямы. Теперь Дэйв поднялся и сел рядом с ним, последние лучи солнца уже касались земли.
– Там внизу должно быть что-то, – сказал он, – никто не будет строить лестницу в никуда.
Рекари показал знак согласия.
– Если бы мы были на Земле, я бы предположил тут подземный амфитеатр. Вполне хватит места для полукружия вон до тех валунов, – и он жестом указал на них.
– Интересная мысль, – сказал Рекари.
– А возможно, ступени образуют многоугольник. – Он посмотрел налево и направо, измеряя площадь глазами. – Это может стать одним из самых главных мест раскопок. Я запрошу грант у университета Сырта и группу аспирантов в помощь. Очень интересно.
– Здесь только три ступеньки, – сказал Рекари.
Дэйв кивнул.
– Верно, нужно раздобыть больше доказательств, прежде чем писать заявку на грант.
Опершись руками о края раскопа, он перекинул ноги наверх и встал.
– Завтра отроем больше, – он улыбнулся Рекари, – начинает казаться, что отца не подвело предчувствие.
Рекари посмотрел на ступеньки, уже погрузившиеся в тень.
– Твой отец научил меня многому за годы нашего партнерства, – сказал он. – Он задался бы вопросом: если предположить, что уровень почвы был ниже тысячи лет назад, не могли ли эти ступеньки вести наверх, к строению, которое больше не существует.
Дэйв скрестил руки на груди и тоже посмотрел в яму.
– Возможно, – ответил он, – и менее захватывающе. Я не прочь сейчас съесть немного арахисового масла и выспаться как следует.
На следующий день он откопал больше ступенек, ведущих вниз. Периодически Дэйв вытаскивал экскаватор на поверхность и удлинял яму на два метра за раз, так, чтобы стенка не рухнула от обработки. Внутри ямы экскаватор вскоре перестал добрасывать землю до поверхности, поэтому Дэйв и Рекари поочередно работали лопатой, чтобы закончить очистку верхних ступенек, на которые попадала земля от машины. К полудню яма достигла пяти метров, и десять ступенек вели вниз. Через два дня к полудню яма достигла десятиметровой глубины и двадцать ступенек было очищено.
На этом этапе они наткнулись на дверь.
Она была эллиптической формы, примерно двух метров в высоту и полутора метров в ширину. Когда Дэйв смахнул оставшуюся землю и осветил поверхность фонарем, он увидел, что дверь была гладко вделана в каменную стену, причём сама дверь была из металла, который практически не подвергся коррозии, что было удивительно, как будто ее установили не больше ста лет назад, а не тысячи.
– Только посмотри, – прошептал Дэйв, будто Рекари нуждался в привлечении внимания.
Рекари протянул руку к двери и коснулся ее почти благоговейно.
У двери не было ни ручки, ни замка, предполагающего наличие ключа или инструмента, никаких очевидных путей, чтобы открыть ее. Но перед дверью было еще пространство на шаг до лестницы, что означало, что дверь должна открываться. Дэйв прижал обе руки с правой стороны двери и начал толкать, увеличивая нажим. Дверь осталась неподвижной. Он попробовал толкать с другой стороны, результат тот же.
– Не думал, что тут может пригодиться лом, – пробормотал он.
Дэйв стал осматривать поверхность металла сантиметр за сантиметром с фонариком, но обнаружились только соединения с волосок толщиной, одно вдоль вертикальной оси, а другое вдоль горизонтальной, оба слишком плотные, чтобы их можно было подцепить даже острым скребком.
Дэйв прислонился лбом к холодному металлу. Большинство археологов считают долото слишком разрушительным, но Дэйв сейчас начал жалеть, что его нет под рукой. Он тяжело вздохнул. Терпение, напомнил он себе, есть суть археологии. «Отец, – подумал он, – я знаю, это то, что ты искал». Он прислонился всем телом к двери, от щеки до колен, и начал её толкать, задействовав каждый мускул своего тела. Солнечный камень под рубашкой впился в грудь от такого натиска.
Дверь дрогнула.
Дэйв продолжил толкать.
Внезапно дверь разделилась на четыре части от центра и втянулась в каменную стену, оставив эллипс входа открытым.
В свете десятка зеленых ламп, установленных на треногах, стояли двое марсиан и пристально смотрели на Дэйва.
Дэйв уставился на них.
– Какого черта…

Рекари поймал Дэйва за руки, чтобы тот не упал внутрь открывшейся двери. Затем он медленно на марсианском проговорил:
– Это сын моего друга.
Двое за дверью никак не ответили на представление. Просто продолжали смотреть.
Дэйв переступил через порог и огляделся. Комната за дверью была площадью примерно двадцать пять квадратных метров с гладко отполированными стенами, где, как и на ступеньках снаружи, отсутствовали всякие украшения. В дальнем конце комнаты была еще одна лестница, она подсвечивалась зелеными лампами, висящими на стене; он видел, как свет исчезал, уходя вниз. Он изобразил жест приветствия и, когда молчащие так и не ответили, прошел ко второй лестнице и начал спускаться. Его не пытались остановить, но он слышал, как они начали переговариваться с Рекари на марсианском.
– Он не может носить камень, – сказал один из здешних марсиан, – он чужак.
Дэйв решил, что Рекари показал знак несогласия, потому что тот сказал:
– Я нянчил этого ребенка с самого его рождения. Он не чужак.
– Он с Земли, – возразил один из мужчин.
– Он отправился на Землю получить образование, – ответил Рекари. – Но не остался там.
Дэйв не стал останавливаться, чтобы узнать, что дальше они скажут. Его больше интересовало, что скрывается внизу ступенек. Одна только дверь уже была археологическим сокровищем, что еще могло быть скрыто внизу, где ни дождь, ни ветер, ни пыль не коснулись их? Он испытывал столько чувств, которые тянули его вниз: любопытство, увлеченность, сожаление, что отца нет с ним рядом. Особенно чувство сожаления. И все же он чувствовал, что выполнял желание своего отца, спускаясь по этой лестнице.
Спуск был долог, но в конце концов ступеньки закончились огромной залой, которая, скорее всего, являлась естественной пещерой со следами отложений на стенах, оставленных водой. Зеленые лампы, расположенные на треногах, освещали пространство. В центре комнаты стояла пара больших столов в виде полукругов и небольшим расстоянием на вытянутую руку между. Стульев не было.
Двое мужчин теперь стояли по обе стороны от Дэйва.
– Мы смотрители, – сказали они по-английски, – теперь ты отдашь нам солнечный камень.
Дэйв взглянул на Рекари.
– Ты сказал, что он мой.
– Они не могут у тебя его забрать, – ответил Рекари, скорее больше обращаясь к марсианам, чем к Дэйву. – Старейшины не позволят. Мы видели, как это случилось с кузенами Венори.
– Ты должен оставить камень здесь, – сказал один из мужчин.
Дэйв сделал знак несогласия.
– Мой отец передал его мне, – сказал он на марсианском. – Я его не отдам.
– Отдашь, – ответил мужчина.
Жестами показав Дэйву следовать за ним, мужчина подошел к столам и встал у одного конца промежутка между столами. Левой рукой он нащупал символ на одном столе, а правой на другом, и поверхность из черного дерева появилась в зазоре между столами, заполняя почти все свободное пространство.
Эта поверхность была сплошь заполнена солнечными камнями: они лежали ряд за рядом и висели на подставках в виде миниатюрных пальцев.
– Ты оставишь его здесь, – сказал марсианин, – вместе с остальными, чей род пресекся.
Дэйв смотрел на камни. Их там было очень много. Столько семей кануло в забытье. Он чувствовал, как они звали его из прошлого, и, пройдя мимо смотрителя, он сделал два шага в пространство между столами. Дэйв протянул обе руки вперед и наложил пальцы, более короткие, чем у марсиан, на столько камней, на сколько был в силах.
Внезапно вокруг него проявился калейдоскоп картинок, обволакивающий камни, столы, пещеру. Дэйв обнаружил, что его окружают странные высокие деревья с разноцветными листьями, лодки с такими же красочными парусами, как и листья на этих деревьях, скользящие по прозрачной, как стекло, воде, просторные здания, увенчанные шпилями, словно лезвия, направленными в бледное небо, толпы марсиан: мужчин, женщин и детей ходили, бегали, что-то показывали – мириады образов накладывались друг на друга, образуя буйство красок и движения. День сменялся ночью, шел дождь, снег, светило солнце. Шум был оглушительным, тысячи и тысячи голосов смеялись, плакали, кричали, и над всем этим возвышалась музыка, как пение птиц или звук петель, нуждающихся в смазке. Камни говорили с ним через его камень, окуная его в Марс, каким он был прежде и никогда не станет снова.
Затем в его иллюзии кто-то потянулся к нему и поддержал за плечи нематериальной рукой. Движение вокруг него остановилось, звуки стихли, все объединилось в фигуру перед ним.
Доктор Бенджамин Миллер.
– Привет, сынок, – сказал он.
Дэйв чувствовал, что рот его открыт, но не мог ничего произнести. Он не знал, что нужно сказать или сделать. Хотелось обнять отца, но когда он протянул руку вперед, там не было ничего, кроме воздуха. Наконец он сказал осипшим голосом:
– Отец!
Отец улыбнулся.
– Как приятно видеть тебя, сынок. Извини, что не встретил тебя в Миридиани.
– Отец…
– Я хотел, чтобы мы снова отправились на раскопки вместе. Но старое сердце не выдержало.
Он покачал головой и вздохнул.
– Я помню, как лежал на земле и слышал, как Рекари зовет меня, было очень больно. Следующее, что я понял, что я здесь.
– В пещере? – спросил Дэйв.
Отец сделал отрицательный знак по-марсиански.
– В солнечном камне, который я носил, а теперь носишь ты.
Дэйв пальцами нащупал свой камень.
– В нем?
– В нем, – ответил отец, – с Венори и его предками. Солнечный камень больше, чем просто символ. Каждый обладатель камня носит предков в нем, их воспоминания, их знания, их личности. Я все еще не закончил сортировать их, даже с помощью Венори. Я думаю, для марсиан это легче, ведь они ожидают этого. Но мы с Венори поможем тебе.
Дэйв тяжело сглотнул.
– Значит, я тоже умер?
Его отец снова сделал отрицательный знак.
– Ты только получил первый опыт. Венори говорит, что это было вызвано близостью других камней к тебе. Но ощущение и без того усиливалось. Думаю, ты уже замечал сам.
Дэйв вспомнил все ощущения, все свои интуитивные догадки и побуждения.
– Верно, ощущал.
– И теперь, когда ты видел это место, то должен решить, хочешь ли ты сделать на нем репутацию или заняться поисками чего-то другого. Это отличная находка. Многие археологи всю жизнь мечтают о подобном.
Дэйв взглянул сквозь отца в замершее пространство за ним и снова подумал о солнечных камнях и жизнях, которые заключены в них, о родителях и детях, долгой истории, о которой археологи могут только догадываться.
И он спросил:
– А что они думают?
Его отец покачал головой.
– Они в прошлом, сынок. Как и я. Будущее должно решить. Но сначала ты должен выйти отсюда. А чтобы сделать это, ты должен открыть глаза.
– Что?
– Открой глаза. Открой их сейчас.
Голос отца исчез, а образ стал колебаться, растворяясь, все застывшее пространство ожило, фигуры стали двигаться и разговаривать все быстрее и быстрее, пока не слились в единое неразличимое пятно. Дэйв снова почувствовал головокружительное движение вокруг, он прижал ладони к глазам и начал глубоко дышать, пытаясь отогнать все это. Он ощутил, что падает, затем боль в бедре и боку от падения о твёрдую поверхность, – и свернулся в позе эмбриона, пока кромешная тишина не поглотила его.
Чуть позже, он не знал точно, сколько времени прошло, он убрал руки от глаз. Он лежал на холодном каменном полу в темноте. Дэйв встал на колени, морщась от боли. Затем поднялся на ноги.
– Рекари? – позвал он. Но ответа не последовало.
Он продолжил на марсианском.
– Здесь есть кто-нибудь? – Снова без ответа.
Он похлопал себя по карманам, нашел фонарик и включил его. Они не забрали камень. Конечно, они не смогли. Он носил солнечный камень, и они не осмелились прикоснуться к нему без разрешения. Теперь он это понял. От кузена Венори потребовалось мужество всех сорока поколений, чтобы прикоснуться к цепочке, на которой висел камень, но Дэйв отогнал его на древнемарсианском языке. Проведя рукой по груди, Дэйв убедился, что камень на месте.
Он посветил фонариком вокруг. Он по-прежнему был в пещере, но поверхность, на которой лежали другие солнечные камни, исчезла снова в зазор между столами. Зеленые лампы были накрыты защитными колпаками, Дэйв снял несколько из них, чтобы осветить путь к лестнице. Он взбежал по ступенькам, подсвечиваяая себе путь. Наверху дверь в виде эллипса была закрыта и не открылась, даже когда он приложил к ней солнечный камень. Кто-то закрыл ее.
Конечно, смотрители. Они не смогли забрать у него камень, но способны закрыть чужака в пещере, позволив ему умереть. Что же они могли сказать Рекари, чтобы тот согласился на это?
Он снова спустился в пещеру.
Внимательно исследовал помещение, сняв все колпаки с ламп. Затем забрался на стол и огляделся. Эллиптическая дверь была засыпана. Очевидно, что это был древний вход внутрь, уже не используемый. Но смотрители как-то заходили и выходили из пещеры, приносили лампы. Он обошёл комнату кругом, однако она казалась полностью герметичной. Дэйв облизал палец и поднял его вверх, чтобы почувствовать движение воздуха, но никакого движения не было.
«Ладно, – подумал он. – Надо перестать глупить».
Он сжал в руке солнечный камень и, подбирая самые вежливые и уважительные слова на марсианском, проговорил:
– Венори, мой старейшина, который выбрал моего отца себе в сыновья, скажи его сыну, как выбраться отсюда.
Ему показалось, что он слышит слабый шорох, как будто по полу шаркнула метла. А потом все в глазах потемнело, за исключением одного пятна справа, и когда он повернулся туда, ему показалось, что вниз ведет длинный узкий тоннель, заканчивающийся круглым отверстием на стене пещеры. Дейв спустился со стола и направился туда, споткнувшись оттого, что пола под ногами он не видел, но пятно оставалось по-прежнему ярким, как Фобос на небе. Затем оно уменьшилось в диаметре, сравнявшись по размеру с солнечным камнем, висевшим у него на шее. Круг находился на уровне колен, когда Дэйв опустился к нему, он не заметил ничего особенного приметного в нём. Вначале он дотронулся до круга пальцем, а когда ничего не произошло, приложил туда солнечный камень.
Темнота рассеялась, когда каменный эллипс начал открываться, убираясь в стену точно таким же образом, как и металлическая дверь наверху. За дверью располагалась хорошо освещенная зелеными лампами лестница наверх. Дэйв взобрался по ней. Наверху была еще одна стена, на мгновение внутреннее зрение снова вернулось, и он увидел, куда надо приложить солнечный камень. Когда стена распахнулась, послеполуденный дневной свет осветил лестницу.
Дэйв вышел наружу. Он оказался посреди скопления валунов, которые начинались после очищенного от крапивы пространства; два валуна расступились в стороны, когда он выходил, а потом сомкнулись обратно за его спиной.
На одном из валунов сидел Рекари с двумя смотрителями. Рекари спрыгнул, чтобы обнять Дэйва.
– Я знал, что у тебя получится.
– Значит, это была проверка, – сказал Дэйв.
Рекари дважды показал знак одобрения.
– А что, если бы я провалил ее?
Рекари отодвинул его на расстояние вытянутой руки и посмотрел ему в лицо.
– Если бы в течение двух дней ты не нашел выхода, я бы вернулся за тобой. Но я знал, что ты справишься сам. Еще когда ты открыл первую дверь, я понял, что старейшины приняли тебя.
Дэйв повернулся к тому месту, где валуны расступились, чтобы пропустить его. Не было ни следа того, что это произошло, но Дэйв знал, что в любое время сможет вновь открыть этот путь.
– Отец предположил, что я прославлюсь, открыв эту пещеру людям с Земли. На Земле много таких мест открыто для ученых и туристов. Пещеры Альтамира и Ласко. Гробницы в Греции. Пирамиды в Египте. Сакральные места. Я бывал в нескольких, когда учился на Земле.
Смотрители переглянулись.
– Ты сделаешь это? – спросил один из них.
Дэйв коснулся пальцами солнечного камня у себя на шее. Взглянув на Рекари, он сказал:
– Люди, построившие это на Земле, давно канули в небытие. А устроившие это убежище на Марсе все ещё здесь. Что скажут старейшины, если я отберу это место у них? – Дэйв сделал знак отрицания. – Старейшины помогли мне отыскать руины заброшенных городов, пустовавших двадцать тысяч лет. Вот чем должен заниматься археолог, а не разграблять то, что не заброшено. Будет много других мест, которыми я заработаю себе репутацию.
Рекари взял Дэйва за руку.
– Твой отец был бы доволен. Я знаю это.
Он думал о своем отце, чье присутствие ощущал в камне. В конце концов они снова вместе будут выходить в поле на раскопки, только не совсем так, как оба надеялись. И Дэйв сообщит о смерти отца Джеки, которой не все равно, и Беверли, которая, возможно, поймет, что ей тоже не все равно, потому что почувствует, что должна проявлять заботу к старшим. Он понимал, что никто из них не поверит, что отец все еще жив внутри камня. И он даже не будет пытаться объяснить им это. В конце концов, это личное между ним и его старейшинами.
– Ты будешь работать со мной? – обратился он к Рекари.
– С большим удовольствием, – ответил тот.
Они вернулись к яме, которую выкопали.
– Мы должны ее засыпать, – сказал Дэйв, – она нам больше не нужна.
Экскаватор стоял на третьей снизу ступеньке. Теперь его подняли наверх, Дэйв нагнулся, чтобы еще раз взглянуть на лестницу.
– Ты мог показать ему, где находятся затерянные города, не так ли? – спросил он. – Ты и твои предки знают, где они. Почему ты не сделал этого?
– Это было его желание, – ответил Рекари. – Не мое.
– Но в будущем это не имеет значения. Я буду делать так, как сделал бы он.
– Это имеет большое значение, – возразил Рекари, – потому что, при всей моей любви и уважении к нему, он не был марсианином. А ты марсианин.
– Я? – спросил Дэйв. Но ему не требовался ответ Рекари. Он знал его, как и все старейшины, заключенные в его солнечном камне.
– Возможно, мы нарисуем новую табличку, – сказал Рекари, – для нового владельца семейного бизнеса Миллеров.
«Да, – подумал Дэйв, – так и сделаем».
Дэйв Миллер, Археология. Туры в древние руины.
Дом.

Джо Р. Лансдэйл

Плодовитый писатель из Техаса Джо Р. Лансдэйл – лауреат премии Эдгара, Британской премии фэнтези, Американской премии за роман ужасов, Американской и международной премий за лучший детектив, а также девяти премий Брэма Стокера. Публике он более известен как создатель триллеров, таких как «Ночные бегуны» (Nightrunners), «Бабба Хо-Теп» (Bubba Ho-Tep), «Внизу» (The Bottoms), «Божество бритвы» (The God of the Razor) и «Кино на открытом воздухе» (The Drive-In). Он также автор популярной детективной серии о Хэпе Коллинзе и Леонарде Пайне – «Дикий сезон» (Savage Season), «Мучо моджо» (Mucho Mojo), «Мамба для двух медведей» (The Two-Bear Mambo), «Испорченный чили» (Bad Chili), «Тряска» (Rumble Tumble), «Капитаны Возмутительные» (Captains Outrageous); его перу принадлежат и романы-вестерны вроде «Волшебного фургона» (The Magic Wagon), и произведения на стыке жанров, которые сложно отнести к какому-то конкретному направлению, – «Дирижабли на запад» (Zeppelins West), «Кино на открытом воздухе» (The Drive-In) и «Кино на открытом воздухе 2: Отнюдь не очередной сиквел» (The Drive-In 2: Not Just One of Them Sequels). Среди других его романов – «Мёртвые Запада» (Dead in the West), «Большой ветер» (The Big Blow), «Закат и опилки» (Sunset and Sawdust), «Акты любви» (Acts of Love), «Ледяной ожог» (Freezer Burn), «Вальс теней» (Waltz of Shadows) и «Кожаная дева» (Leather Maiden). Также он автор романов, действие которых разворачивается во вселенных Бэтмена и Тарзана. Его многочисленные повести и рассказы выпущены в сборниках «Из странных рук» (By Bizarre Hands); «Освящённое и обжаренное» (Sanctified and Chicken Fried); «Лучшие рассказы Джо Р. Лансдэйла» (The Best of Joe R. Lansdale); «Родные и близкие тени» (The Shadows Kith and Kin); «Длинные» (The Long Ones); «Истории меньшого сыночка матушки Лансдэйл» (Stories by Mama Lansdale’s Youngest Boy); «Стопроцентные бестселлеры» (Bestsellers Guaranteed); «На дальнем краю пустыни Кадиллаков с мёртвым народцем» (On the Far Side of the Cadillac Desert with the Dead Folks); «Электрический суп» (Electric Gumbo); «Писатель пурпурной ярости» (Writer of the Purple Rage); «Пригоршня рассказов» (Fist Full of Stories); «Рекордный урожай» (Bumper Crop); «Хороший, Плохой и Равнодушный» (The Good, the Bad, and the Indifferent); «Избранные рассказы Джо Р. Лансдэйла» (Selected Stories by Joe R. Lansdale); «И ещё несколько историй» (For a Few Stories More); «Лето бешеного пса и другие рассказы» (Mad Dog Summer: And Other Stories); «Король, а также другие рассказы» (The King and Other Stories); «Дорога мертвеца» (Deadman’s Road); «Море хлопка: собрание рассказов Джо Р. Лансдэйла» (High Cotton: The Collected Stories of Joe R. Lansdale), а также вошли в сборник произведений «Пылающие дирижабли: Приключения Нэда Морского Котика» (Flaming Zeppelins: The Adventures of Ned the Seal). В качестве редактора он выпустил следующие антологии: «Лучшее на Западе» (The Best of the West), «Ретрочтиво» (Retro Pulp Tales), «Сын ретрочтива» (вместе с Китом Лансдэйлом) (Son of Retro Pulp Tales), «Подрезанные сёдла» (с Пэтом ЛоБрутто) (Razored Saddles), «Тёмное сердце: неизданные истории мрачного саспенса» (с женой Карен Лансдэйл) (Dark at Heart: All New Tales o f Dark Suspense), «Зал славы ужасов: Лауреаты премии Брэма Стокера» (The Horror Hall of Fame: The Stoker Winners) и антологию в память о Роберте Ирвине Говарде «Вселенная Кросс Плэйнс» (со Скоттом А. Каппом) (Cross Plains Universe). Издана антология, посвящённая вселенным Лансдэйла, – «Повелители бритвы» (Lords of the Razor). Среди его последних книг – два новых романа в серии о Хэпе и Леонарде, «Ванилла Райд» (Vanilla Ride) и «Дэвил Рэд» (Devil Red), а также новеллы «Гиены» (Hyenas), «Пустая затея» (Dead Aim), романы «На краю тёмных вод» (Edge of Dark Water) и «Дебри» (The Thicket), две новые антологии «Антология городского фэнтези» (соредактор Питер С. Бигл) (The Urban Fantasy Anthology) и «Распятые грёзы» (Crucified Dreams) и три новых собрания сочинений – «Тени на Запад» (Shadows West) (с Джоном Л. Лансдейлом), «Ловушка субботнего дневного сеанса» (Trapped in the Saturday Matinee), «Кровоточащие тени» (Bleeding Shadows). Живёт с семьёй в Накогдочесе, штат Техас (США).
В этом произведении рассказывается захватывающая история о девушке, которая для спасения многих жизней отправляется на задание, прекрасно осознавая его опасность. Но она даже не подозревает, насколько  опасным может обернуться её путь.

Джо Р. Лансдэйл
Как в приключенческом романе

Посвящается Ардат Мэйхар 

Я взглянула на тело, и меня пробрала дрожь. Под ногами голубой лёд, вокруг – полярные просторы Марса до самого горизонта, а где-то далеко, на самом краю, марсианские горы. И через эти горы предстояло перебраться. Я начала замерзать, и навалились такие грусть и тоска, что на какой-то довольно продолжительный миг мне захотелось сдаться. Но потом я одёрнула себя – не этого хотел бы мой отец. Ему бы не понравилось, что его дочь так вот взяла и сдалась.
Мы – Кинги, и это значит «короли». Мы не из тех, кто пасует перед трудностями, – это мне вбивали в голову с самого детства. Я снова бросила взгляд на тело отца – всё, что осталось от моей семьи. Завёрнутое в серебристое покрывало, тело лежало на санях, и вдруг будто зазвучал его голос. «Анжела, прижми уши, держи нос по ветру и вперёд. Навроде мула. Таковы уж мы, Кинги: двигаемся дальше, когда все остальные уже спасовали».
На пару секунд ощущение силы наполнило меня, но стоило только вспомнить, как я оказалась в этой ситуации, – и из меня будто снова вынули стержень. Никак не получалось свыкнуться с леденящей реальностью, когда только что ещё мы парили высоко в небе. Я словно видела сон, в котором меня на время переместили в чьё-то тело – того, кто был похож на меня как две капли воды и чей папа только что погиб; и будто настоящая я в это время была вовсе не здесь и в любой момент могла очнуться в серебряном воздушном корабле высоко надо льдами Марса.
Но это был не сон.
В действительности посреди ледяной равнины торчала именно я, Анжела Кинг. Изо рта белыми облачками вылетал пар. А на санях покоилось папино тело.
Я набрала полную грудь морозного воздуха и твёрдо решила справиться с охватившим меня пораженческим настроением. Кингам сдаваться не положено. И что бы дальше меня ни подводило – я не сдамся, не ждите. Пока жизнь совсем не покинет меня, как отца.

А случилось всё так.
Лихорадка охватила Фарсайд, что значит «Дальняя сторона», – так мы называли город по ту сторону гор. Марсианская лихорадка – скверная штука. Она придавливает человека внезапным жаром и словно выжигает рассудок, кожа у него краснеет и за считаные часы покрывается гнойными язвами, затем начинаются судороги. Больной кричит и бредит – крыша совсем съезжает. Отчего эта зараза начиналась, никто точно не мог сказать. Но время от времени лихорадка вдруг вспыхивала без каких-либо видимых на то причин как гром среди ясного неба. Поговаривали, что виной тому примеси в марсианской воде – дескать, вода из талого горного снега попадает в ручейки и горные речки и под конец оказывается у нас в водопроводе. Поверхность Марса – это по большей части жаркая сухая пустыня, однако на полярных шапках воды хватало, и там гнездилась вся живность, довольно свирепая.
Да, лихорадка была жестокой, но имелось и лекарство от неё – чрезвычайно эффективное, хотя и не под рукой. Нам с папой предстояло как раз доставить это лекарство в Фарсайд. Наш рейс должен был быть самым заурядным, без каких-либо сложностей – только вот на Марсе любое начинание за пару мгновений может сорваться и завершиться катастрофой. Стоит только заключить в какой-то момент, что всё идёт хорошо, что планета присмирела, как Марс сразу же выкидывает коленце!
Быстрый и лёгкий глайдер нёс нас с папой, пару саней (нам ещё казалось, что проку от них не будет!), набор припасов на экстренный случай и кожаный мешочек, где в амортизирующей прокладке лежали ампулы с вакциной. Этого мешочка с несколькими склянками было вполне достаточно, да и малой части этого хватило бы надолго. По словам папы, человека можно вылечить и защитить от будущих заражений одной каплей такой вакцины. Поэтому на весь марсианский город требовалось совсем немного лекарства, ведь на Марсе две-три тысячи человек – уже город. Папа говорил, что на Земле это был бы всего лишь посёлок. Но по марсианским меркам – вполне. О Земле у меня почти не осталось воспоминаний, мне ещё только предстояло вернуться – поездка недешёвая, да мне и не очень-то хотелось туда возвращаться. Красная планета была мне по нраву – те её места, где красного цвета не было и в помине, и куда ни глянь, всё было иссиня-белым, цвета застывшего снега.
Но так или иначе, раз папа утверждал, что одной капли было бы довольно, ему можно было доверять. Он ведь доктор – то есть был, пока не скончался тут, среди льдов.
Отец не желал брать меня с собой. У него даже была присказка: «На Марсе дать сбой может что угодно, и даёт, как часы, – регулярно, впрочем, и нерегулярно тоже».
Но поскольку мамы уже давно не стало и мне пришлось бы остаться на попечении малознакомых людей, я выклянчила себе место в глайдере. И вот наш глайдер взлетел, используя энергию солнечного света, и мы плавно, но стремительно полетели под вой турбин, рассекая разреженную атмосферу Марса. Когда мы только поднимались в воздух, вверху над нами сверкали серебром обе луны. Папа заметил, что по-прежнему никак не может привыкнуть к тому, что их две. О Земле, как я говорила, воспоминаний у меня было немного, но я отчётливо помнила, что луна там только одна. Мне это казалось даже каким-то недостатком – после жизни под двумя марсианскими лунами. Когда эти две луны, одна быстрая, другая медленная, сверкали на небе, казалось, что они совсем близко, и стоит только взобраться на лестницу, прямо достанешь до них рукой.
При свете этих лун и летел наш глайдер. Ночной воздух втягивался в турбины и подпитывал наше движение вместе с аккумулированной солнечной энергией и какими-то капсулами. Папа всё подкладывал их на выдвигавшийся из приборной панели лоток, и тот спроваживал топливо внутрь.
Я кое-что смыслила в навигации и поэтому занимала место второго пилота. И вот ночь осталась за кормой, и мир внизу из шелковисто-чёрного стал снежно-голубым. Ничего плохого не случилось бы, вылети мы всего на несколько секунд раньше или позднее. Но не повезло: первые лучи дня, падавшие на лобовое стекло глайдера, вдруг погасли, ветровое стекло потемнело, раздался удар и резкий скрежет металла. Но металл здесь был ни при чём – глайдер был ещё цел. Это кричала марсианская летучая мышь. Марсианская летучая мышь – это гигантская тварь, которая в отличие от земной летучей мыши (они, по словам папы, передвигаются по ночам) летает и днём и ночью. Её огромные и белые, что снег, глаза так же слепы, и ориентируются марсианские летучие мыши по какому-то внутреннему радару. Радар помогает им находить жертву, и эта летучая мышь, по всей видимости, приняла нас за одну из больших синих марсианских птиц, поэтому и накинулась на нас с тем жутким скрежещущим криком. Судно при этом рвануло и закрутило, но оно ещё держалось в воздухе. Но когда летучая мышь принялась терзать глайдер зубами и когтями, от него клочки полетели по закоулочкам.
Сама летучая мышь быстро испустила дух – то ли ей крылья переломало от удара о судно, то ли какую-то её часть затянуло внутрь турбины, не так важно. В конце концов и тварь и судно – мы вместе рухнули вниз. Помню, как за лобовым стеклом мелькнули крылья летучей мыши, бельма глаз и зубастая пасть. Нос глайдера задрался, и мы рухнули. Если бы летучая мышь оторвалась от нас совсем и если бы растопыренные остатки её могучих крыльев не позволили нам спланировать, глайдер бы камнем понёсся вниз. Тогда нас бы ожидала судьба не лучше, чем у спелого фрукта, с размаху брошенного на камни.
Но меня всё-таки отключило на время.
Когда сознание вернулось, я обнаружила себя лежащей на льду. На мне был герметичный костюм – папа настаивал, что мне следует носить его даже внутри судна, и хорошо, что я его послушалась. Капюшон оставался откинутым, и сев, несмотря на боль и одеревенение, я поспешила натянуть его на голову и подняла лётные очки со щитком для шеи и подбородка, болтавшиеся у меня на груди.
Я попыталась подняться, но словно невидимая сила мешала мне. Подняться было практически невозможно, по крайней мере в первые минуты. Будто чувство равновесия совершенно сбилось. Наконец получилось подобрать под себя ноги, на что ушёл словно целый марсианский год. Поднявшись на ноги, я стала глазами искать папу. Безуспешно. За холмом я ухватила взглядом марсианских канюков – красные кончики их крыльев поблескивали на солнце. Туда я и направилась. Вскоре передо мной оказалась груда снега, а потом и глайдер. Вернее, его останки. Части летучей мыши, не уступавшей размером глайдеру, были настолько сплетены с металлическими частями, что казалось, чёрное кожистое животное пристыковалось к серебряной птице и вместе они обрушились на землю в слепой страсти.
Продолжая двигаться в том же направлении, я наконец увидела отца. Доковыляла и увидела расползшийся вокруг папы красный цветок на снегу, словно разлился клубничный коктейль со льдом. Я опустилась на колени и потянулась помочь, но он остановил меня жестом.
– Не прикасайся, – сказал он. – Слишком больно.
– Ох, папа, – только и нашлась я.
– Ты ничем не поможешь, – предупредил он. – Ничем. Я истекаю кровью.
– Я знаю, как зашивать раны, – сказала я. – Ты ведь меня учил.
Он помотал головой:
– Ни капли не поможет. У меня внутри всё в клочья. Я даже чувствую, как там всё сместилось, и лучше от этого не становится. Помоги сесть.
Я притащила валявшуюся неподалёку подушку от сиденья, аккуратно приподняла отца и положила подушку под голову. Он продолжил:
– Видишь солнце? Когда оно пойдёт на закат, меня уже не станет.
– Не надо, – выдавила я.
– А я тебя не пытаюсь напугать, – возразил он. – Я тебе выкладываю всё как есть. И сейчас расскажу, что делать дальше, пока хватает сил. Итак, скоро я умру, и тебе придётся бросить меня здесь, взять вакцину – если она ещё цела, постарайся отыскать её, – дальше сесть в сани и двигаться через льды вон к тем горам, а там добраться до Фарсайда.
– Но это же очень далеко, – заметила я.
– Далеко, но у тебя получится. Я верю. Людям нужно лекарство.
– А ты? – спросила я.
– Я всё сказал. Люблю тебя. Я старался как мог. Теперь твой черёд.
– Господи Иисусе, – вырвалось у меня.
– Он здесь совсем ни при чём. Жив он или мёртв, но его никогда не дождёшься. Придётся тебе одной справиться, и пусть тебя ведёт то, что ты – король, ты – Кинг. Считай это приключением, как в тех романах, которые я тебе читал вслух.
Речь была о приключенческих романах, старинных легендах вроде «Айвенго» – отец объяснял, что их называют романами о рыцарях, – основным содержанием которых были отчаянные приключения. Сейчас меня не особо тянуло на приключения, хотелось просто улечься рядом и умереть вместе с отцом. Тогда дальнейшая судьба перестала бы меня волновать – лежали бы мы, как две ледышки среди снегов, и съели бы нас снежные шатуны или вот эти самые краснокрылые канюки. Без разницы.
– Посмотри на себя, ты герой, – сказал папа. – Считай себя спасителем. Да, звучит как-то пафосно, но тебе это понадобится. Ищи вакцину, прыгай в сани и вперёд. Посмотри, может, и припасы ещё остались. Они тебе пригодятся. Среди марсианских льдов довольно живности, так что будь начеку. У тебя получится. Дуй изо всех сил, но осторожнее на льду – берегись того, что подо льдом, на льду и в воздухе над ним.
Я кивнула. Папа криво усмехнулся:
– Послушать меня, так получается, задачка не из простых.
– Нет, – сказала я. – Не из простых.
– Честно говоря, она такая и есть. Но ты же Кинг. Ты справишься.
И, клянусь, на этих самых словах его глаза закрылись, и он ушёл навсегда, как уходят наши дни.

Следовало оставить его. Но я не могла допустить, чтобы его разорвали марсианские птицы или же звери. Сани были на месте, и я перенесла его туда. Из двух саней одни были все изломаны, чуть ли не скручены в узел, но другие отделались несколькими вмятинами и дырками в корпусе и вполне годились. Так что я ими воспользовалась. После непродолжительных поисков нашлись и вакцина, и припасы – их я также погрузила в сани.
Пищу, воду, фонарь, аптечку первой помощи, осветительные патроны, одеяла, какие-то тюбики – я захватила всё. Была даже пара снегоступов, которые от одного прикосновения раскатывались и подстраивались под ногу любого размера.
Загрузив всё это, я вернулась к папе и потащила его к саням. Причём была настолько не в себе, что даже не догадалась подогнать сани поближе. Я закутала папу в спасательное одеяло – в свёртке их было пять штук. Одеяло без труда удалось закрепить по краям, у головы и в ногах. Я втащила отца в сани и положила спереди. Туда же я сложила припасы и вакцину.
Заняв место водителя и захлопнув над головой прозрачный колпак саней, я на минутку застыла в раздумье. При виде завёрнутого в одеяло папиного тела я разрыдалась. Врать не буду, длилось это долго. В тот тяжёлый миг я снова подумала, что, может, Кинги и могут сдаться – хотя бы один из них.
Наконец я понемногу собралась с духом, включила двигатель и резко дала ходу. Сани дёрнуло вперёд и понесло, а я стала рулить. Уже в пути я проглотила таблетку-компас. Сначала ничего не происходило, но затем что-то еле заметно зашевелилось в моём мозгу, будто горячий червячок ползёт, ищет место, чтобы осесть, и вот ко мне пришло осознание того, куда надо двигаться. Дело в таблетке: одной достаточно, чтобы определить нужное направление. А с червяком своё ощущение я сравнила оттого, что эти таблетки и делаются из самых настоящих марсианских червяков. Такой у них эффект – некий участок в ДНК червяков помогает им безошибочно передвигаться хоть с одного конца Марса на другой, и когда ты проглатываешь эту частичку, тебе достаётся та же способность. Ты знаешь то же, что знает червяк, а ему известно только направление. Действуют таблетки почти сразу, будто вбираешь в себя всё пространство.
Сани гудели, рассекая снег и скользя днищем по льду. Установка на днище позволяла даже подниматься в воздухе и, если нужно, я могла бы подняться на высоту в два человеческих роста. Более того, можно было передвигаться даже поверх воды, а герметичность саней превращала их на короткий период времени в маленькую подводную лодку. Получше снегоступов, верно?

Весь наш мир, и все другие миры, и все звёзды, и всё вообще в нашей Вселенной взаимосвязано. Так говорил отец. Только я в тот момент чувствовала всё что угодно, кроме соединённости. Я была ни с чем не связанной частичкой.
За исключением нескольких сугробов, поверхность льда вокруг была абсолютно ровной. Мир вокруг походил на бело-голубую простыню, туго натянутую от края до края, и только где-то вдалеке, на самом горизонте виднелась тонкая линия гор, со временем будто отдаляясь, а не приближаясь.
Через некоторое время я сделала остановку, открыла колпак и выбралась наружу. Благодаря печке внутри саней было уютно, к тому же мои ноги были закутаны в спасательное одеяло – такое же, в которое я завернула тело папы. Снаружи тем временем дул резкий ветер. Я выбрала местечко, ничем не отличавшееся от остальных, – справить малую нужду. Сняла штаны, присела – сзади сразу стало холодно. И вот пока я занималась своим делами, на моих глазах это начало происходить.
Сначала я решила, что это иллюзия, мираж, но нет – это была явь. Метрах в четырёхстах от меня чёрный плавник с такой силой пробил лёд, что даже я его услышала. Мне такое прежде никогда не встречалось, но читать я об этом читала и сразу всё поняла.
Это была ледовая акула – существо размером с земную косатку, но потоньше на вид, с чёрным спинным плавником и щупальцами, которые словно ленточки серпантина – только намного более угрожающе – выбрасывались из её головы. Она могла передвигаться на поверхности льда и под ним и даже была способна выбраться на сушу и ползать по ней продолжительное время. Плавник на её спине, твёрже любых известных металлов, с лёгкостью резал лёд. У ледовой акулы превосходный нюх, этакий радар – хотя и не такой развитый, как у летучих мышей, но достаточно эффективный. Акула умела протискиваться в узкие места не хуже, чем овсяные хлопья через диспенсер. Скорее всего, она уловила запах мочи и явилась перекусить.
Я поддернула штаны, кинулась обратно к саням, упала на сиденье, закрыла колпак и рванула с места. Даже чересчур. Сани подбросило, и при приземлении раздался громкий хлопок. На один жуткий момент мне показалось, что я сломала своё средство передвижения и одновременно убежище, чем подписала себе смертный приговор. Но потом сани тронулись.
Я вызвала экран с изображением с камер заднего вида и взглянула. Акула, продолжая приближаться, теперь казалась заметно ближе – при этом я знала, что камеры слегка искажают изображение и на самом деле дистанция до акулы была ещё меньше, чем показывал экран.
Следовало прибавить мощности, но я экономила энергию – ведь чем больше я бы потратила энергии, тем больше солнечного света потребовалось бы для поддержания уровня заряда. А в этот момент, как назло, солнце стало закатываться за постепенно подступавшие горы. На ночь энергии у меня было бы достаточно, но если газовать на полную мощность, начнутся перебои. С другой стороны, если слишком сбавить скорость, акула доберётся до меня, раскусит своими огромными зубами сани на кусочки и доберётся до сочной вкусной серединки – то есть нас с отцом.

Хотя акула не могла догадываться, что ночью я буду более уязвима, она словно знала это наверняка. Она стремительно двигалась за мной на небольшом расстоянии, хотя я прибавляла хода лишь немного сильнее прежнего. Будто знала, что мои возможности не безграничны. Что если только набраться терпения, вскоре мне придётся замедлиться, и тогда партия будет сыграна.
Темнело, но по-прежнему впереди виднелась линия гор и огромное пустое пространство вокруг меня. А потом лучи солнца вдруг пропали и поднялись луны. Я включила фары.
А дальше случилось вот что.
Сначала в сани ворвался громкий треск ломающегося льда, а потом я увидела это. Такого никогда прежде своими глазами не видела – разве что на видеозаписях; но теперь передо мной были именно они: из-подо льда вырастали вширь и ввысь Всплывающие Айсберги. Горы из твёрдого льда, поднимавшиеся из холодной подводной глубины, где покоился древний-древний Марс, которые проламывали лёд и поднимались на поверхность, чтобы вобрать воздух. Ледяными грудами владели заполнявшие их микроорганизмы. Эти организмы поднимались на поверхность за воздухом и втягивали его, освежаясь, словно леди-южанки, которые в жаркий день в церкви обмахиваются веерами. Случалось, что поднимался пустой лёд – чистый и прозрачный, через который было всё видно насквозь. А иногда внутри находилась часть древнего Марса. Давно вымершие животные и даже сами марсиане – хотя пока удавалось обнаружить только фрагменты их останков, как я слышала. Большинство связанных с ними историй походили на легенды – ведь ледяные глыбы вскоре погружались назад в глубины, унося с собой древние сокровища и все свидетельства их существования.
Ледяные горы с громким и зловещим треском продолжали подниматься, и лунный свет просвечивал их насквозь. Айсберг полностью перегородил мне дорогу, и тут внутри льда я заметила тёмный силуэт. Он был заключён внутри льда и простирался на огромное пространство, высокий-превысокий! Подъехав ближе, я сумела разглядеть его получше. И тут у меня дыхание перехватило, я даже чуть не забыла об опасности за моей спиной. Взломанный лёд образовал наклонный скат, и внутри айсберга виднелся продолжавший его лестничный марш, сложенный из огромных каменных плит, – эта лестница скрывалась в темноте внутри гигантской каменной пирамиды. Отделявший пирамиду от окружающего мира слой льда казался тонким, будто айсберг внутри был полым.
В тот момент я точно поняла, что убежать от акулы не получится. Со временем энергия солнечного света иссякнет, и сани замедлятся. Вдруг в моей голове вспыхнула идея – безумная, но больше ничего придумать не получалось: я видела, что объезд этой громады отнял бы у меня много часов.
На экране виднелся торчащий плавник акулы и её контур подо льдом. Чудовищный контур – который, несмотря на название, совсем не напоминал акулу. За мной неслась тёмная бесформенная масса, похожая на огромный комок желатина, за исключением плавника – он продолжал торчать твёрдо и с лёгкостью рассекал лёд.
Направив сани к удачно возникшему ледяному скату, я дала полный ход. Для моего плана стоило пожертвовать резервами энергии, а ничего лучше в голову всё равно не приходило.
Сани взобрались по льду и с силой ударились о прозрачную и холодную ледяную стену айсберга – я загасила мотор, открыла колпак и выбралась наружу, взяв с собой свёрток с припасами. Вытащив оттуда три термальных патрона – они обычно служат в качестве сигнальных ракет, – я повернула их основание и затем бросила ярко запылавшие патроны на лёд. Меня обдало волной жара от мощного пламени, и в ледяной стенке с шипением стала разрастаться большая дыра. Как я и рассчитывала, тонкая стенка изо льда отделяла от окружающего мира пустое пространство внутри айсберга – словно лёд был стеклянным колпаком причудливой формы, которым накрыли торт в виде пирамиды.
Я оглянулась. Акула целиком вылезла из-подо льда, закачалась из стороны в сторону, задёргалась и сжалась в комок, а потом зарычала – с такой силой, что лёд подо мной задрожал. Ветер вместе с рыком принёс жуткое дыхание акулы, противное до того, что меня чуть не стошнило. Тело акулы изменило форму, стало менее плоским и словно затвердело, щупальца задёргались над её головой. Под брюхом акулы я увидела плавники, а между ними торчали ножки с костяными крюками вместо стоп. Акула полуползла-полускользила через холодное пространство в моём направлении.
Кинувшись назад в сани и захлопнув крышку, я ринулась в образовавшуюся дыру. После непродолжительной тряски на ступенях лестницы я въехала внутрь пирамиды, освещая фарами дорогу перед собой. Я ехала по огромному коридору – если помещение таких грандиозных размеров можно назвать коридором. По обе стороны от меня мелькали странные статуи высоких существ, напоминавших человека. Наконец я подъехала к двум открытым нараспашку дверям из неизвестного мне материала. Проём был достаточно широким, и сани без проблем проехали внутрь.
Оказавшись внутри, я выхватила из свёртка с припасами фонарь, выскочила наружу и попыталась сдвинуть одну из дверей с места, но та была слишком тяжёлой. У меня родилась идея: я вернулась в сани, уперла их в одну из створок и стала импульсами толкать её; дверь дрогнула, тронулась и встала на место, тогда я повторила операцию с другой створкой. Тогда я выбралась наружу и стала водить вокруг фонарём, осматриваясь. На дверях мне попался замок, для меня слишком крупный. Поискав ещё, на одной из дверей я обнаружила квадратную впадину и, подбежав, посветила себе фонарём – внутри оказался рычаг. Я схватилась за ручку и потянула: раздался скрип, затем жалобный стон, и последовал звук закрывающегося замка. Я действовала наугад, и мне везло: рычаг не только нашёлся, но это замечательное устройство всё ещё работало. Никто его не касался, по всей видимости, со времён первых цивилизаций на Земле, и всё же оно не заржавело и не сломалось. Сработало, пусть и со скрипом, но всё же как следует, от начала до конца. Я могла бы ещё немало времени дивиться на такой поворот событий, если бы не нависшая надо мной опасность.
Внутри пирамиды было не слишком сыро, всё пребывало в относительной чистоте, а воздух удивлял свежестью. Если память мне не изменяет, я где-то читала, что микроскопические организмы внутри льда периодически – чуть ли не раз в несколько веков – поднимаются на поверхность, чтобы вобрать свежий воздух, но они и сами выделяют кислород, постепенно заполняющий полость внутри пирамиды. Только прежде всё это были только предположения, я же могу подтвердить это как факт, потому что дышала этим воздухом. Атмосфера внутри пирамиды действительно была даже слишком богата кислородом, у меня слегка закружилась голова.
А потом я услышала удар в двери. Акула. Она успела со льда подняться по ступеням. От сильного удара двери задрожали, но выдержали. Я забралась обратно в сани, и вслед за бегущим впереди светом фар двинулась в глубь строения.

Вокруг меня раскинулось просторное помещение, которое – что сильно поразило меня – было освещено. На поверхности стен выступали в большом количестве огромные пузыри – светильники, испускавшие оранжевое свечение, хотя и не слишком сильное, но более чем достаточное для видимости. Я погасила фары и заглушила двигатель, выбралась наружу и осмотрелась. Сначала я недоумевала, как же и за счёт чего до сих пор работают эти светильники, но потом я вспомнила про обнаруженную за последние годы машинерию древнего Марса. Всё это были предметы вроде найденного мной древнего замка – время им было нипочём, они работали спустя тысячелетия. Марсиане настолько опередили нас во многих отношениях, что просто уму непостижимо. А если ещё добавить сей странный айсберг – ледяную глыбу, заселённую микроорганизмами, которые запечатали этот мир от воды и распада, наполняли его кислородом, а затем погружали вновь на морское дно, – совсем голова шла кругом.
В одном месте стена отсутствовала, разрушенная, по всей видимости, взрывом, а потом затянутая льдом. Из стены выступал крупный ледяной пузырь, с внешней стороны пирамиды закрытый полосой льда, а внутри пузыря виднелись тела. Я зажмурилась и снова открыла глаза. В больших каменных креслах сидели замороженные существа – на голову выше взрослого человека, с гладким черепом, золотой кожей, глаза закрыты. На месте носа лицо было плоским, ниже зиял приоткрытый рот, а в нём виднелись жёлтые зубы – маленькие и крепкие на вид, похожие на обточенные камешки. Руки заканчивались длинными пальцами, а к креслам, а может быть тронам, на которых они восседали, было прислонено оружие. Штуки, похожие на ружья, с длинным тонким стволом и без приклада, а по бокам были приделаны некие приспособления – должно быть, прицел и спусковой крючок. Были и тяжеленные на вид гарпуны, длиной свыше трёх метров, с иссиня-чёрными лезвиями.
Неизвестно, что точно разнесло стену пирамиды, но в итоге всех этих существ заморозило за считаные мгновения. Можно было лишь вообразить битву давно ушедшей эпохи – взрыв, оставивший этих существ беззащитными перед морозом снаружи. Хотя, положа руку на сердце, я не понимала до конца, как это случилось. Точно я знаю только то, что видела их своими собственными глазами.
Я обошла громадный тронный зал, как я решила про себя называть это место. Само собой, это была всего-навсего догадка, но я предпочла не гадать дальше. Когда мои глаза свыклись с освещением, я различила на полу небольших красных червяков, в длину не больше пальца, которые, оказывается, хрустели у меня под ногами. Такие же, по всей вероятности, жили и внутри стен – по крайней мере, они виднелись в тех местах, где между камнями образовались щели. Я заметила какое-то мельтешение на потолке, высоко над моей головой. Оранжевого свечения было недостаточно, и я направила туда фонарик. По потолку тоже сновали на крохотных ножках, словно гусеницы, червяки, то и дело падая на пол кровавым дождём.
Издалека послышались удары. Я сообразила, что это ледовая акула таранит большие двери на входе в пирамиду, и продолжила поиски выхода. Парочка термальных ракет помогла бы мне проделать отверстие в слое льда, и тогда получилось бы незаметно для чудища сбежать отсюда. Но пока в результате поисков мне попался только пролом в стенке пирамиды, а также перекрёсток с отходившими от него шестью просторными коридорами с высокими потолками, продолжение которых терялось в темноте.
Бросившись к саням, я захлопнула крышку, включила двигатель и двинулась вперёд, освещая дорогу перед собой фарами. Оказавшись на перекрёстке, я заколебалась – откуда мне было знать, какой из коридоров правильный? Да и ведёт ли хоть один из них к выходу? После некоторой передышки и раздумий мой выбор пал на средний коридор из тех, которые были прямо передо мной. Я протянула руку и, притронувшись к закутанному в одеяло телу папы на удачу, поехала по среднему коридору.

В свете фар казалось, что красные червяки прямо-таки вытекают из камней. Уже внутри саней до меня донесся грохот сзади. Двери. Акула выломала-таки их. Вот те на – просто не верится! Чёртова тварь и не собиралась сдаваться. Как и Кинги, акула твёрдо держалась курса.
Оставалось сосредоточиться на дороге впереди. Я продвигалась всё дальше, погружаясь в глубокую темноту. Свет фар задрожал и стал мигать – убегая от акулы, я, судя по всему, использовала больше резервов энергии, чем мне казалось. В голове билась только мысль о том, чтобы двигаться вперёд, – вот я и двигалась. Когда мне стало казаться, что я еду уже целую вечность, впереди показалось свечение – и вот я выехала из туннеля на ледяной выступ. Прямо перед выступом я увидела поблескивавший металлом при лунном свете гигантский корабль. Это был морской парусник вытянутой обтекаемой формы, с металлическими парусами огромной площади, но не толще бумажного листа. Мне потребовалась пара секунд, чтобы понять, что судно также заключено в ледяной пузырь. В паре мест зияли проломы, и поверх повреждений успели нарасти новые ледовые барьеры – они спускались на палубу судна, словно сказочные ледяные горки. Кормовая часть судна была открыта, и я направила сани в зиявший люк, который прежде, наверное, откидывался прямо на причал.
Вперёд вёл широкий проход с высоким потолком – сделанный по марсианской мерке, моим саням он позволял двигаться свободно, как по дороге. Коридор заводил меня всё глубже внутрь корабля. Наконец я остановила сани, выбралась наружу и направилась к одной из приоткрытых дверей. Дёрнув за неё, я заглянула внутрь – передо мной была большая каюта. Я без особого труда затолкала внутрь каюты сани – при всей их мощи они легче пёрышка – и вышла наружу, закрыв за собой дверь. Я решила оставить сани там для сохранности, чтобы сэкономить остатки энергии, а пока продолжать поиски пути наружу на своих двоих. Если бы мне удалось выбраться из айсберга и двигаться дальше до рассвета, потом сани начали бы поглощать лучи солнца и двигались бы тем быстрее, чем ярче бы оно светило.
Спешно шагая, я добралась до просторного помещения, в стены которого были вделаны большие иллюминаторы. Напротив входа стояло массивное кресло, а перед ним широкий экран.
Я направилась в сторону кресла и в какой-то момент заметила торчащую из него здоровенную ногу. Обойдя кресло, я увидела одного из марсиан – громадного, больше всех виденных прежде, и златокожего. Его руки сжимали огромный штурвал, по левую сторону от которого выступало множество кнопок, тумблеров и всевозможных приборов. Под каждым из них были начертаны изогнутые символы – насколько я поняла, принадлежавшие какому-то древнему языку.
Глаза его были открыты, и я пригляделась к ним: глазные яблоки всё ещё были на месте – они были заморожены и поэтому до сих пор не истлели, а иней на них походил на глазурь, какой покрывают пончики. В нескольких местах на его лице в коже зияли отверстия – я пришла к выводу, что то была не работа времени, а раны. Их нанесли марсианину, пока он сидел в своём кресле, возможно, направляя судно в сторону моря. В отдалении, у правой стены выстроились гарпуны – похожие на те, что я видела раньше. Они все были на подставках, и я заключила, что это скорее орудия для каких-нибудь древних ритуалов, а не те, которыми марсиане действительно пользовались, когда их мир опускался с поверхности на дно, из мира воздушного в мир подводный. Тем не менее, лезвия на этих гарпунах всё равно выглядели весьма острыми и опасными.
Не без труда я забралась на контрольную панель и поглядела в большое смотровое стекло, установленное перед марсианином и его креслом. Луны светили ярко, и сквозь прозрачную тонкую ледяную преграду перед носом корабля виднелось ледяное поле и далеко-далеко за ним – тёмные силуэты гор. Мне стало совсем не по себе от того, как далеко они были.
Затем раздался полусвист-полухрип, что-то рухнуло, и инстинкт подсказал мне, что ледовая акула продолжает своё преследование, что она уже здесь.

Честно говоря, я всё надеялась, что она бросит свою затею. Сомнений не было, что эти чудища способны выбираться из воды на лёд, но казалось невозможным, чтобы они могли так долго продержаться на поверхности, – и всё-таки я чувствовала по вони, что это была именно акула. Видеть я её не видела, но до меня доносился запах чего-то подводного, давным-давно умершего – смесь того, чем акула питалась в последнее время; пузыри зловонного газа поднимались из акульего желудка (желудков, насколько я знала) и расплывались вокруг таким убийственным «ароматом», что у меня слёзы на глаза навернулись.
Я двинулась по приборной панели к подставке с оружием и выбрала самый малый гарпун. В руках сидящего позади марсианина он бы показался совсем крошечным, но я еле справлялась с ним – такой он был тяжёлый. С гарпуном спрыгнула на пол и поспешно направилась к ведшему из рубки проёму, но тут услышала акулу. Она с сопением скользила по полу древнего корабля и, судя по звукам, была уже совсем рядом.
Я круто развернулась и, забравшись назад на панель, бросилась по ней вдоль стены к одному из иллюминаторов. Попыталась высадить его ударами гарпуна, но, как ни старалась, иллюминатор не поддавался. Я слышала приближающуюся акулу, и вонь уже стала невыносимой. И вот, когда мне показалось, что акула добралась до самой рубки, стекло иллюминатора поддалось моему натиску и выскочило наружу – через секунду послышался грохот: стекло разлетелось от удара о палубу. Выбросив гарпун в отверстие, я полезла наружу. Даже опустившись на вытянутых руках от края иллюминатора, потом, когда я разжала руки, пришлось пролететь ещё метра три, прежде чем я грохнулась на палубу. Подхватив гарпун, я помчалась по палубе в поисках каюты, где оставила сани и тело моего бедного папы.
Оглянувшись, я увидела, как чудовище пролезает в иллюминатор – легко, словно кусок масла. Тёмная акулья голова сжалась и, проникнув через узкое отверстие иллюминатора, снаружи снова раздулась – ряды зубов встали на места, а щупальца опять выскочили из головы. Проталкивая свою тонкую шею сквозь отверстие, она снова раздувала её снаружи – вот шея изогнулась, и светящиеся белые, похожие на фарфоровые блюдца глаза повернулись в мою сторону. И тут до меня дошло, что она никогда не остановится. На ум пришли папины слова: «Ледовая акула – это такой большой кусок слизи, но мозг у неё не больше яблока. Даже маленького яблочка, и расположено оно прямо за её глазами. И вот в нём-то заключена её главная опасность. Этот малюсенький мозг не способен рассматривать альтернативные варианты. Кстати, в этом акулы очень похожи на многих людей. Акула принимает решение и дальше следует выбранному курсу, независимо от того, разумный этот курс или нет. Она выбирает жертву и не сдаётся – либо пока не сожрёт её, либо пока жертва не сбежит от акулы».
Голова акулы плюхнулась на палубу и заелозила по ней. Проталкивая через иллюминатор остатки своего тела, снаружи акула продолжала раздуваться, и вот из её склизкого тела стали выскакивать щупальца и ножки. Пролезавшая через узенький иллюминатор туша была больше меня раз в двадцать.
На одно затянувшееся мгновение страх приковал меня к полу; затем я стряхнула оцепенение. Виной тому была вонь, ударившая мне в нос не слабее кулака. Я развернулась и кинулась по палубе прочь. За моей спиной ледовая акула взвыла до того пронзительно, что уши заболели. Я ухватилась за ручку какой-то двери. Заперто. Попробовала другие – то же самое.
В конце концов мне попалась приоткрытая дверь, но она не желала сдвигаться. Я навалилась всем своим телом (а я девочка крупная – шестьдесят с лишним килограммов на метр восемьдесят роста) – безрезультатно. Акула подбиралась всё ближе с мерзким воем. Изо всех оставшихся сил, включая и те, о существовании которых в себе я прежде и понятия не имела, я стала толкать дверь что есть мочи. Дверь поддалась, образовав щель, достаточно широкую, чтобы я могла протиснуться. На полу у двери я наткнулась на тело одного из марсиан. Много веков назад он пал на этом месте в пылу схватки – подумалось мне – с врагами, которые напали, прикончили его и всех прочих, а затем покинули судно с грузом добычи. Голова марсианина была почти полностью отделена от тела, и тёмная кровь, вытекшая на пол, успела давно превратиться в камень.
Я перескочила через тело и понеслась через залу – в ту же секунду в помещение вломилась акула. Я обернулась и увидела среди кромешной тьмы два ярко светящихся белых блюдца – то были глаза акулы, уставившиеся в мою сторону. Затем акула наклонила голову и вцепилась в тело погибшего в незапамятные времена марсианина и стала грызть, чмокая и давясь, словно индюшка кукурузой. Мелькнула мысль – как же поступила акула с найденным мной в рубке марсианином – не сожрала ли она его так же, как и этого? Но, честно говоря, судьба этих давно умерших существ была мне мало интересна. Больше меня беспокоило, удастся ли мне самой избегнуть такой участи.
Все проходы в зале были заперты, и единственным источником света были две луны, лучи которых сочились через иллюминаторы в стене по правую руку от меня. А потом зала вдруг кончилась. Широко распахнутые двери, к которым я торопилась, оказались вовсе не выходом, а всего лишь нишами в стене, разделёнными на секции наподобие пчелиных сот. Деваться мне было некуда.
Я попала в ловушку.

Невозможно описать мои чувства в ту минуту. В языке просто нет слов, которые смогли бы выразить всю ту пустоту, то отчаяние, которые охватили меня. Сказать, что я будто ухнула в разверзшуюся пропасть, – так получается, будто я куда-то скрылась с того места. Сказать, что всё вдруг обрушилось на меня, – значит, я либо погибла бы мгновенно, либо было бы за чем укрыться. Нет и нет. Я торчала всё на том же месте и полностью сознавала своё положение. Ледовая акула между тем приближалась. Я слышала, как она с хлюпаньем катится по полу, сотрясая своим воем стены корабля. Моё сердце так сильно колотилось, словно норовило выпрыгнуть наружу. Ситуация была, как говорится, пан или пропал.
Ниши были крупными, и вскарабкаться по ним было бы несложно – и вот я выбрала этот путь, хоть он никуда не вёл. Втыкая гарпун в полку над собой, я забиралась на неё, выдёргивала гарпун и продолжала подъём. Акула пожаловала, когда я уже забиралась на самую верхнюю полку. Я успела подняться как раз вовремя, чтобы подхватить гарпун и прижаться спиной к дальней стенке ниши. Рукоятку гарпуна я просунула под мышкой и крепко упёрла в стену. Я ждала появления акулы – и у меня не было ни малейшего сомнения, что при всех поразительных свойствах акульего тела она без проблем подберётся к моему уголку.
И знаете, как она приближалась ко мне?
Что твоя пуля! Вот между нами ещё лежало пустое пространство, в котором витало только дыхание акулы. Но один миг —
…и она уже передо мной.
Она со всего размаху кинулась в нишу – передо мной сверкнули челюсти и светящиеся, как налобные фонари, белые глаза! Но тут отскочила с воем, похожим на крик обжёгшейся старухи, наткнувшись на острие гарпуна. Акула стала корчиться, колотиться о стены ниш с такой силой, что до меня донёсся треск; затем её голова быстро поменяла свою форму, уменьшилась, и чудище снова метнулось в мою нишу. Я перехватила гарпун и, вспомнив папины слова про «яблочко» позади акульих глаз, стала тыкать острием в акулу в поисках этого места, снова и снова. Акулья голова снова отпрыгнула от ниши, и вокруг неё взметнулись прижатые прежде щупальца – они стали извиваться, словно змеи на голове Медузы. Акула вновь бросилась вперёд, и я с отчаянным криком сделала выпад, глубоко воткнув гарпун в голову чудовищу. Я налегла сильнее, и вдруг из неё брызнула липкая жижа, как из раздавленной гусеницы, и заляпала мне всё лицо. Словно гной из лопнувшего прыща. Я продолжила работать гарпуном, и акула взвыла, а потом – убралась.
Вернее, исчезла из поля зрения…

Я сидела и дрожала от страха, вся покрытая то ли акульими внутренностями, то ли её мозгом, то ли чем-то ещё.
Неужели я её прикончила? Я на коленях подползла к краю ниши, высунула голову – акула змеёй взвилась вверх и с хриплым визгом зависла передо мной.
Всё произошло рефлекторно. Я тоже завизжала что есть сил, чуть не громче акулы, и ткнула гарпуном перед собой, даже не метясь, – просто с перепугу ткнула им перед собой. Оружие вошло глубоко, и когда акула дёрнулась назад, гарпун выскользнул из моих рук. В голову пришло: «Что ж, Анжела, вот и всё, твоя песенка спета; в следующие минуты она доберётся до тебя, и последним звуком, что ты услышишь, будет хруст твоих костей; потом ты пройдёшь через акулий желудок, и останки твои в конце концов найдут покой на дне ледяного моря».
Акула ринулась на меня, проламывая стенки ниши. Рукоятка гарпуна, вырванного из моих рук, заехала мне прямо между глаз, так что в них звёзды запрыгали. Затем пол ниши захрустел ещё сильнее, я полетела вниз – и звёзды провалились в полную темноту.

Очнувшись, я увидела, что лежу на  акуле, распластавшейся, как тряпка. Я медленно поднялась и осмотрелась вокруг. Над плоским телом выступала только голова акулы, из которой торчал гарпун, превратив её в этакого единорога.
Тело акулы расползлось настолько, что заполнило весь зал и продолжало стекать вниз по лестнице. Я медленно поднялась, покачнулась и, чуть не рухнув, прислонилась к стене у иллюминатора. Волей случая – а совсем не по задумке – у меня вышло-таки попасть в «яблочко» между глаз акулы. Я ведь безуспешно пыталась сделать это много раз, но потом, от страха и отчаяния и благодаря везению, всё-таки попала.
Меня разобрал смех. Сама не знаю почему, я стала громко хохотать.
Потом я взяла себя в руки – и поверьте, в тот момент это было очень непросто – и отправилась на поиски саней. Даже спустившись по лестнице, я ещё долго ступала по распластанному телу акулы, пока не перешла в новый коридор, за которым виднелся следующий. Тут до меня дошло, что я могу совсем запутаться, и я вернулась обратным путём – к месту, где прежде лежало тело марсианина. От тела не осталось и следа – акула проглотила его целиком. Я вышла через дверь и проследовала по палубе до иллюминатора, через который я выбиралась из рубки, но он оказался слишком высоко, чтобы забраться обратно. И будто этого огорчения было недостаточно, я вдруг почувствовала, что корабль пошатнулся. Затем ещё раз.
На секунду я решила, что айсберг всего-навсего слегка подвинулся. Но тут сквозь ледяной пузырь, отделявший судно от окружающего мира, увидела зазмеившиеся по льду трещины. Айсберг вот-вот должен был камнем пойти на самое-самое дно. И я застряла внутри него.
Я кинулась вдоль палубы – не могла же я оставить папу в этой ледяной могиле! Добравшись наконец до кормы, я спустилась по лестнице и оказалась у того самого места, через которое я въехала внутрь корабля на санях, и помчалась по своим прежним следам. Достигнув каюты, в которой я оставила сани с телом папы, я вытолкала их в коридор, открыла колпак, влезла на место пилота, завела мотор и зажгла фары. Сани понеслись по обратной дороге – вдоль длинного коридора со стенами, кишащими красными червяками. До меня донёсся звук крошащегося льда, и на пол пирамиды хлынула вода.
Когда я подъезжала ко входу в пирамиду, вода уже вовсю хлестала внутрь. В этот момент айсберг целиком опустился под лёд и вода полностью поглотила сани, унося меня вниз, вслед за айсбергом.

Я упоминала, что, если крепко захлопнуть колпак саней, на них можно было погружаться под воду. Печально было то, что, хотя свет фар ещё пробивал через толщу воды, я продолжала быть запертой внутри гигантского айсберга – а тот уходил всё глубже ко дну, и вода вокруг постепенно всё темнела. Лёд вокруг меня крошился и ломался, и кусочки его устремлялись в сторону отверстия, которое я проделала осветительными патронами, дробно стуча по обшивке саней. Казалось, что это русалки просятся внутрь.
Направив сани вперёд, я попыталась за счёт всей оставшейся в них энергии справиться с напором воды, швырявшим сани на стены пирамиды. Впереди замерцал проникавший сквозь воду свет марсианских лун – будто поверх треснувшего стекла разлили кислое молоко. Но потом и он стал гаснуть.
А я всё тянулась вверх. Хотя я примерно представляла, где оставила то отверстие во льду, найти его никак не получалось, словно его и не было. Но тут до меня дошло, что отверстие и правда уже заделано – организмы внутри льда успели запечатать пролом. Я понеслась к стенке туда, где, как мне казалось, должен был быть пролом, и врезалась в неё передом саней. От удара сани отскочили назад. Я ещё раз погнала вперёд, и на этот раз раздался треск. Я чуть не перепугалась, что повредила сани, но потом в свете фар увидела трещинки на льду. Это была небольшая точка, вокруг которой по ледяному барьеру тонкой паутиной пролегли трещины. Я пошла на таран снова – и тут сани проломились сквозь лёд, брызнув осколками во все стороны. Я поднималась вверх, на свободу. Но тут фары замигали.
Сани затормозили. На пару мгновений они неподвижно зависли, а затем начали погружаться вниз – в абсолютную темноту, вслед за тонувшей пирамидой и тем кораблём. Я потянула ещё раз за дроссель – двигатель откликнулся гудением, и сани понеслись вверх. Я выскочила из проруби, как земной дельфин, и вот подо мной уже ровная поверхность. Фары продолжали помигивать, но не потухли.
Сделав большой разворот, я выровняла сани и направила их в сторону тёмных бугров на далёком горизонте – марсианских гор.
На минуту я почувствовала прилив сил, но потом снова нахлынула слабость. Я уж было решила, что виной всему голод, и собралась покопаться в припасах, но тут стало ясно, что голод здесь ни при чём. У плеча моя одежда вся промокла, но не от холодной воды – то была тёплая кровь. Ледовая акула всё же цапнула меня за плечо. И я до сих пор не успела это почувствовать только из-за прилива адреналина.
Мне показалось, что я вот-вот отключусь, – уже привычное для меня состояние. Я направила сани по курсу, подсказанному внутренним чувством, – его вызывала таблетка-компас. Покопавшись в свёртке с припасами, я извлекла аптечку первой помощи, вскрыла её, достала пару повязок и приложила их к ране. Бинты быстро пропитались кровью насквозь – я прижала новые. То же самое. Тогда я решила оставить прилипшие к ране бинты как есть. Ещё покопавшись, я извлекла бутылку воды и какой-то съедобный батончик, но совершенно безвкусный, словно опилки. А вот прохладная и освежающая вода, хлынув в моё пересохшее горло, показалась мне самой вкусной на свете.
Сани ехали в сторону гор, и, в зависимости от оставшегося заряда двигателя, дорога туда должна была занять около восемнадцати часов, плюс-минус. Это я знала так же точно, как то, что меня зовут Анжела Кинг, – всё потому, что папа научил меня оценивать расстояние. Правда, сколько нужно было ехать потом, до Фарсайда, я понятия не имела. Я попала в такой переплёт, который бывает только в приключенческих романах. Сами судите: мне попался затерянный мир мёртвых марсиан, законсервированный льдом и компанией бойких микробов; я сразила марсианскую ледовую акулу гарпуном; айсберг чуть не увлёк меня в пучину тёмного, холодного моря; а теперь я мчалась по ледяной равнине, истекая кровью. Совершенно ясно, что добраться до этих гор не удастся и уж точно не выйдет через них перевалить. Допустим даже, я не умру до утра, но заряд точно вот-вот иссякнет. К тому же моменту, когда солнце возобновит запас аккумулятора, я буду уже мертва, как и отец. И меня это устраивало. Я старалась изо всех сил, не сдаваясь. Бросив ещё один взгляд на залитую светом обеих лун поверхность льда и надвигавшиеся горы, я рассмеялась. Не могу сказать почему, но взяла и рассмеялась от души, закинув голову. А потом мои глаза закрылись, сами по себе. Горячие веки отяжелели, и больше не получилось их открыть.
Я потянулась, чуть притронулась ногой к закутанной в одеяло голове папы и совсем отключилась. Успела только подумать: начинает походить на привычку, но теперь уж это в последний раз.

Интересно, уготован ли для тех, кого смерть настигла на Марсе, марсианский рай? И верили ли древние марсиане в рай? Я-то в него, конечно, не верила, но теперь мысли о рае неотступно преследовали меня – оттого, что именно туда я и отправлялась, судя по всему. Но тут мне стало теплее, и я сообразила, что светит мне, увы, нечто совсем противоположное – жаркий-жаркий ад. За какие-то прегрешения меня отправили в марсианский ад, где мне предстояло танцевать в компании высоких марсиан, вооружённых гарпунами; кружиться где-то в глубине с ледовыми акулами и другими чудищами, обитающими у самого дна; прыгать в плюющихся огнём лавовых колодцах. Меня это устраивало – попасть, наконец, в тепло. Я так устала мёрзнуть. Что ж, салют тебе, марсианский ад!
И тут я проснулась. Сани стояли на месте; спросонок мне было тепло и уютно, но потом опять стал пробирать холод. Поразмыслив немного, я всё поняла: сани остановились, и поэтому перестала работать и печка в салоне, оттого я и стала мёрзнуть – а всё прочее было только сном. Но я была жива, и солнце взошло уже несколько часов назад. Его лучи заряжали батареи саней – нагревали, напитывая двигатель теплом, энергией жизни. И вот сани тронулись, совершенно без моего вмешательства – дроссель был по-прежнему выжат.
Просто не верилось – я была по-прежнему жива! Я выглянула наружу – там были горные склоны. Но благодаря знаниям червяка я сразу определила, что слегка сбилась с курса, – правда, продвинулась дальше, чем ожидала. Я потянулась к дросселю, и при этом всё тело заныло. Плечо больше не кровоточило – присохший к нему бинт превратился в липкую кашу, но свою задачу выполнил. Я старалась не делать резких движений, чтобы не возобновилось кровотечение.
Сани продолжали ехать по льду, а я рулила в правильном направлении.
На исходе дня я подъехала к подножию гор и принялась искать дорогу через них. Всё тело горело, мне было совсем не по себе, но я старалась держаться. Наконец я выбралась на змеящуюся между горами тоненькую тропинку. Путь шёл очень гладко, и я всё время ожидала, что вот-вот он оборвётся либо что я уткнусь в неприступную скалу. Но опасения были напрасны – тропинка хотя и петляла, но вела в нужном направлении, и я двигалась через горный массив как по маслу.
В вечерних сумерках я выехала к большой впадине, и внизу, куда вёл скат, сверкала ярко освещённая долина. Фарсайд.
Я понеслась вниз по спуску. Наконец-то всё прояснилось – мой путь благополучно подходит к концу. И тут свет фар уперся в выскочивший прямо перед санями большой камень. Я потянула дроссель, чтобы подняться над землёй на максимальную высоту, и на долю секунды мне показалось, что преграда преодолена. Но камень всё-таки зацепил днище саней и распорол его – и сани, крутясь, обрушились вниз. Прозрачный колпак над креслом водителя разбился вдребезги, и меня выбросило прямо на влажную зимнюю траву на пригорке, торчавшем посреди долины. По инерции я кубарем покатилась под гору, и тут что-то ударилось об меня.
Это было тело моего папы. Я ухватилась за него, и мы вместе покатились по склону. Продолжая двигаться, я вцепилась в тело папы, затем забралась на него сверху и дальше катилась на нём, словно верхом на ракете.
Вниз.
Вниз.
Вниз мы неслись, я да папа – как в детстве!
Пока с разгону не шмякнулись в стенку дома.

О дальнейших событиях много не расскажешь. Я поднялась на ноги, пошатываясь обошла дом и стала стучать в дверь – пожилая пара впустила меня. Весь город взбудоражился, и люди отправились к склону – чтобы отыскать сани, вакцину и тело отца, оставшееся у стены дома. Сани превратились в обломки, вакцину нашли и папу, хотя он так и остался мёртвым. Люди подходили и смотрели на меня, словно на только что пойманное редкое животное. Лица и внешность их я не запомнила – только помню, как они приходили, таращились на меня и уходили, а их место занимали другие.
Когда поток любопытных горожан иссяк, пожилая пара перенесла меня в кресло, где они накормили меня супом. Появился доктор, обработал по мере возможности рану и сообщил, что началось заражение. Он добавил, что у меня сотрясение мозга, а может быть, и не одно, и запретил спать. Поэтому мне было лучше не ложиться.
И я не ложилась.
Я приняла какие-то из оставленных врачом лекарств и продолжала сидеть в кресле, а тем временем над горами вновь стало подниматься солнце – неспешно, будто оно утомилось и предпочло бы и дальше сидеть в темноте за горизонтом. Потом у меня уже не осталось сил сидеть. Я сползла с кресла и некоторое время сидела на полу, затем опустилась окончательно на пол. Меня перестала беспокоить перспектива смерти, потому что я так и не могла понять, выздоравливаю я или умираю. Я уже совсем перестала соображать.
Затем меня, по-видимому, перенесли на кровать – и очнулась я уже в постели. Я была туго перевязана, а поверх бинтов на меня натянули ночную рубашку, принадлежавшую, скорее всего, старушке. В кровати было хорошо, и совсем не хотелось выбираться из неё. Я с удивлением узнала от старушки, что лежу так уже три дня подряд.
В тех приключенческих романах, о которых говорил папа, любая история, разумеется, увенчивается блестящим мигом славы, под грохот салюта и аплодисментов. Но мой роман с приключениями, если можно так его назвать, закончился похоронами.
Тело папы оставили лежать в открытом амбаре, чтобы холодный воздух не давал телу нагреваться и защищал от порчи как можно дольше. Но потом и от холодного воздуха не стало толку, и отца предстояло отправить в назначенный путь. За мной пришли и помогли накинуть одежду, которая была мне почти впору, затем поддерживали меня по дороге. На похороны явился весь город. Нас с папой все называли героями – ведь мы привезли вакцину. Звучало много добрых слов о нас – слушать их было приятно. Благодаря вакцине весь город удалось вылечить от лихорадки практически за одну ночь.
Но всего через несколько часов после того, как папу похоронили, марсианская лихорадка добралась и до меня. Настал мой черёд отведать вакцину и провести в постели ещё три дня – лихорадка измучила мой и без того ослабленный организм. В этом чувствовалась некая ирония: хотя я привезла в Фарсайд вакцину от лихорадки, мне как-то не пришло в голову самой принять её – как и папе, а он ведь был доктором.
Врать не буду, я успела наплакаться вдоволь. Но затем затолкала воспоминания о папе в самое сокровенное место, где они всегда будут меня согревать, и, выбросив остальное из головы, выбралась из постели.
Потому что так поступают Кинги.

Крис Роберсон

Крис Роберсон печатался в ряде фантастических журналов – «Азимовз», «Интерзоун», «Постскриптс», «Сабтеррейниан» и др. Вероятно, наибольшую известность ему принесла серия альтернативной истории о Поднебесной империи, куда входят романы «The Dragon’s Nine Sons», «Iron Jaw and Hummingbird», «The Voyage of Night Shining White», «Three Unbroken». На русский язык пока переведено только три рассказа этой серии. Стоит упомянуть и внесерийные романы автора: «Here, There and Everywhere»; «Paragea: A Planetary Romance»; «Set the Seas on Fire»; «Book of Secrets»; «End of the Century». В последнее время он также создаёт графические романы: «Элрик: Утраченное спокойствие» с персонажами Майкла Муркока и две отмеченные «Нью-Йорк таймс» в списке бестселлеров мини-серии о Золушке на основе «Сказаний» Билла Уиллингема. Последняя книга Роберсона – роман «Further: Beyond the Threshold». Он не только пишет, но и издаёт книги. Небольшое издательство «Манкибрейн букс», совладельцем которого он является, недавно запустило новую серию цифровых комиксов «Манкибрейн комикс».
Крис с семьёй живёт в Портленде, штат Орегон.
Предлагаем вашему вниманию захватывающий морской рассказ, где есть и пираты, и сражения, только вот моря, которые бороздят наши герои, не похожи на земные – это бескрайние песчаные моря Марса…

Крис Роберсон
Мореход

Корабль нёсся на всех парусах, но кругом, насколько хватал глаз, простирались лишь красные пески. Воды никто не видел уже несколько дней.
Ясон Кармоди стоял на носу «Арго» и в самодельную подзорную трубу оглядывал горизонт в поисках лёгкой добычи. Временами сидевший подле него на релинге кожекрыл требовательно клекотал и начинал бить крыльями, и тогда Ясон успокаивал его полоской сушёного мяса, которое доставал из мешочка на поясе. Если промежуток между кормёжками, по мнению длинноклювого, затягивался, тот начинал теребить руку, которая никак не тянулась к лакомому мешочку.
– Осторожно, капитан, не то зверюга оттяпает палец, – раздался голос из-за спины Ясона.
Не оборачиваясь, Ясон скормил любимцу ещё одну полоску.
– Бандиту на самом деле больше нравится сушёное мясо. Но от пальца он бы тоже не отказался.
После этих слов он повернулся, улыбнувшись своему первому помощнику.
– Может, если он отгрызёт немного, то как раз останется нормальное количество, – сказал тот, пошевелив у Ясона перед глазами тремя пальцами, завершавшими его собственную конечность.
– Там, откуда я родом, считается, что пирата украшает потеря части тела в бою. Самые знаменитые капитаны были все как на подбор – кто с деревянной ногой, кто с крюком вместо кисти или с чёрной повязкой вместо глаза.
Первый помощник посерьёзнел и постучал по каменному амулетику, подвешенному к дыхательному аппарату на шее, который увлажнял его жабры.
– Уверен, когда они вознесутся к своему воздаянию, утраченные конечности им вернутся. В Писании говорится, что в морях усопших Задохнувшийся Бог всё исцеляет.
Ясон окинул взглядом обветренные кожные покровы первого помощника, испещрённые шрамами от былых боёв и побоев, которым Тир подвергался за свою многострадальную жизнь.
– Приятно так думать, – откликнулся Ясон задумчиво, но потом ухмыльнулся. – Правда, если там хорошенько накормят – и то хдеб.
Тир поклацал своими мандибулами, что на Марсе выражало веселье.
– С нашим везением нам достанется та же жиденькая похлёбка, какой нас в тюрьме кормили. – Однако тут Тир одёрнул себя, погладив амулет, мандибулы его застыли, а лоб от стыда пожелтел. – Да простит Задохнувшийся Бог мои слова.
Впервые они с Тиром повстречались в праксианской тюрьме полжизни назад. Тира, в прошлом священнослужителя культа Задохнувшегося Бога, туда посадили за проповеди против Гегемонии, пришедшей к власти в южной части Праксиса. А Ясон тогда только-только прибыл на Красную планету и был захвачен праксианами. И вот они с Тиром ожидали казни на каменной плахе, сидя в одной камере. Поначалу они друг друга опасались, но теснота и висельный юмор их сблизили, зародилась дружба. Когда же через много недель им удалось совершить побег, то на самодельном плоту они вышли в песчаное море уже почти братьями.
– Тир, верил ли ты, что настанет день и мы поднимем паруса нашего собственного…
– Капитан! – раздался крик сверху. – Парус, прямо на восток!
Ясон поднёс к глазу подзорную трубу и направил в указанном вперёдсмотрящим направлении. Там через горизонт переваливал торговый галеон, чья низкая осадка сулила большой куш.
– Перерыв окончен, – крикнул Ясон команде. – Пора за дело!

* * *

Ясон Кармоди рос с мечтой обогнуть мир под парусом на одной планете, но получилось – на другой.
Когда ему приходилось особенно несладко, он возлагал всю вину на «Нэшнл джиогрэфик». Ещё в начальной школе он прочёл в этом журнале серию статей о тинейджере, решившем в одиночку совершить кругосветку под парусом и осуществившем свою мечту. С пятого по восьмой класс Ясон постоянно изучал разнообразные глобусы и физические карты Земли, запоем читал книги по мореходству и навигации, пересмотрел все фильмы и сериалы, где действие разворачивалось в морях и океанах, о хождении под парусом и всевозможных путешествиях. А в старших классах, когда сверстники переживали насчёт баллов выпускных экзаменов и выбора колледжа для дальнейшего обучения, Ясон каждую свободную минуту стремился посвятить практике – выбирался на одноместной яхте на близлежащие озёра и речки, а каникулы проводил на берегу Мексиканского залива, где уже отваживался выходить в открытое море и находить путь назад по компасу, что ему неплохо удавалось.
На следующую же неделю после окончания школы, простившись с родными и друзьями, которые не смогли сдержать слёз, Ясон вышел из Галвестона (штат Техас) в море на семиметровом одномачтовом судне, не намереваясь останавливаться, пока не подойдёт к месту отправления с другой стороны земного шара.
Но ему было не суждено даже завершить первый участок своего плавания. Ещё в Карибском заливе он увидел странную воронку на тёмной глади океана под полной луной. За считаные мгновения она возникла ниоткуда, менять курс было уже поздно. Секунду назад Ясон шёл под чистым звёздным небом, а в следующий миг уже попал в воронку и всё переменилось.
Ясон зажмурился, приготовившись к удару, а когда открыл глаза – вокруг простирался совсем иной мир.
Это был Марс, как потом выяснилось. Но не тот Марс, снимки которого передавали зонды НАСА. Возможно, его забросило в далёкое прошлое или, наоборот, в будущее Красной планеты? Или же на некий аналог четвёртой планеты в другом измерении? Этого ему было так и не суждено узнать. Он пытался по виду Земли получить хоть какие-то ориентиры, но даже в наилучшие телескопы, которые ему удалось смастерить, удавалось разглядеть лишь расплывчатый зелёно-голубой шарик. А его знаний о созвездиях не хватало на расчёт положения отдельных звёзд при взгляде на них с другой планеты и в другое время.
Но всё это Ясон выяснил значительно позднее. А в тот первый день, в первое мгновение он лишь понял, что подобного никогда не видел.
Его судно лежало, наполовину зарывшись в мелкий песок, под ярко-голубым небом, по которому навстречу друг другу медленно двигались две дородные луны. Поражённый этим зрелищем, Ясон шагнул назад и тут же по пояс провалился в песок. Песчинки были столь малы, что слагаемая ими масса вела себя скорее как жидкость, чем твёрдое вещество, наподобие зыбучих песков. Барахтаясь, чтобы удержаться на поверхности, Ясон заметил зловещий костяной гребень, устремившийся к нему сквозь красные пески.
Так первый день на планете мог бы стать для него последним и всё его путешествие закончилось бы в брюхе песчаной акулы, если бы проходивший мимо праксианский корабль не подобрал Ясона на борт. Землян никто из членов команды прежде не встречал, поэтому его доставили на Юг в каналы Праксиса не столько пленником, сколько диковиной. К счастью, ему удалось донести до них, несмотря на языковой барьер, что ему необходим воздух для дыхания. И вовремя, иначе он неминуемо утонул бы, когда его попытались утянуть в подводные жилища.
За несколько следующих дней Ясон освоил местный язык ровно настолько, чтобы успеть оскорбить основы праксианской Гегемонии, где ни в коей мере не допускали мысли, что жизнь может существовать где бы то ни было во Вселенной помимо Красной планеты, несмотря на все свидетельства обратного. Его обвинили в ереси и заключили в камеру, где он должен был ждать казни. Именно там Ясон повстречал первого марсианина, которого смог назвать другом, и ход его жизни навсегда переменился.

Примерно к полудню «Арго» подошёл к галеону на близкое расстояние. Поднялась нешуточная песчаная буря, видимость сильно снизилась, но, прищурившись, можно было различить на мачтах галеона флаги вендского торгового флота.
Но пока корабль Ясона Кармоди двигался к галеону с запада, другое судно, как выяснилось, подбиралось к нему с юга. И если «Арго» предстояло ещё покрыть приличное расстояние, чтобы даже начать переговоры с командой торговца, не говоря о начале атаки, второй корабль уже настиг галеон.
– Это праксианский военный корвет, – сказал Ясон, опуская подзорную трубу и жмурясь от полуденного солнца.
– А разве Праксис воюет с Вендом? – удивлённо спросил кто-то из членов команды.
– Впервые слышу, – сказал Тир.
– Но ведут они себя уж точно не по-дружески, – заметил Ясон, указывая на галеон, чьи мачты уже были расщеплены. В подкрепление его слов над песками прокатился грохот выстрела с носа корвета по торговцу.
Дождь крупных камней обрушился на галеон, ещё больше повредив мачты и обшивку, а нескольких членов команды, видневшихся на палубе, превратив в мокрое место, залитое зелёной кровью.
– Недолго уже на плаву продержится, – сказал Тир, почесав сильно огрубевшую из-за сухости воздуха кожу на плече. – Ваш приказ, капитан?
В нормальных обстоятельствах «Арго» держался бы подальше от военного корвета, стараясь избежать столкновения как с южанами-праксианцами, так и с северным вендским флотом. Но обстоятельства были далеки от нормальных.
Ясон нахмурился.
– Если мы вернёмся во Фрихейвен без богатой добычи, Рэк с остальными капитанами нам этого так не оставят. Мы и без того уже долго приходили пустыми. – Он посмотрел на корвет, потом опять на галеон. – А если праксианцы так сильно хотят захватить галеон, в трюмах у него должно находиться что-то ценное.
– Значит, теперь Гегемония переключается на пиратство? – с сомнением в голосе сказал Тир.
– Или же команда этого отдельно взятого корвета, – Ясон потёр нижнюю губу. С корвета на палубу галеона перебросили абордажные крючья и теперь подтягивали обездвиженное судно к себе. – Похоже, нас они не заметили.
– Ветер дует нам в спину, – сказал Тир, – и гонит песок вперёд. Кроме того, всё их внимание сосредоточено на теперешней жертве.
Ясон расплылся в улыбке.
– Когда праксианцы полезут на галеон, на их корвете останутся только считаные члены команды.
– А если мы подкрадёмся под прикрытием песчаной бури… – Тир тихо клацнул мандибулами.
Ясон повернулся к команде, собравшейся на палубе «Арго» в ожидании распоряжений. Они сгрудились, защищаясь от жалящих песчаных залпов бури, то тут, то там виднелись облачка пара из дыхательных аппаратов, увлажнявших жабры и подававших обогащённую кислородом воду для дыхания.
– По местам! – крикнул Ясон, извлекая из ножен у пояса свою кривую саблю и потрясая ею над головой. – Выкатить катапульты! Приготовиться к бою!

* * *

Моряки на борту праксианского корвета узнали о приближении «Арго» лишь по граду камней из катапульт пиратов и посыпавшимся на них обломкам. Однако столь велико было желание захватить добычу, что и огонь им показался ответным с галеона, хотя и неясно, откуда тот набрался сил. И только когда Ясон Кармоди с пиратами его команды высадился на палубу корвета – капитан с военным кличем, а остальные зловеще шипя сквозь мандибулы, – военные моряки поняли, что сами подверглись атаке.
– Пираты! – крикнул один из них, пытаясь вытащить из ножен у пояса длинный нож. – Предупредите…
Ясон заставил его замолкнуть, проткнув дыхательный аппарат и толстую шею моряка остриём сабли. Было время, когда их с Тиром только-только приняли в команду пиратского судна, Ясон старался, выполняя свои обязанности, не наносить смертельных ран. Поначалу он лишь выводил из строя, а увечить или убивать совсем не желал, только в безвыходном положении. Но с тех пор прошла едва ли не половина жизни, и за эти годы он прекрасно убедился, что праксианская Гегемония и её верные слуги творили со всеми, кто не подчинялся её законам. Он перевидал слишком много калек, прошедших через праксианскую систему «правосудия», чтобы теперь жалеть тех, кто его отмерял.
Ясон выдернул саблю из шеи моряка, и прежде чем тело успело упасть на палубу, рядом со своим капитаном уже стоял Тир со свёрнутым электрическим кнутом в руке.
Первый помощник пробормотал над телом моряка «Да станет Задохнувшийся Бог твоим поводырём». Хотя священником он ко времени знакомства с Ясоном уже перестал быть, да и убитый вряд ли разделял его веру, но от старых привычек трудно отказаться.
– Справа! – рявкнул Ясон, становясь рядом с Тиром. На них кинулось трое моряков с дубинками и ножами.
Насадив первого из них на саблю, Ясон ударом ноги сбил дыхательный аппарат с шеи второго. Оба выбыли из борьбы, один безуспешно пытаясь зажать рану на животе, а другой судорожно хватая сухой воздух и панически озираясь.
Тир пустил в ход кнут, конец которого обвился вокруг шеи третьего праксианца. Моряк ухватился за кнут и сильно дёрнул к себе, желая лишить Тира равновесия. Но тот только нажал кнопку на кнутовище, выпустив электрический разряд. Моряк на конце кнута забился, глаза его закатились, и Ясон уловил запах навроде подгорелых морепродуктов.
Пока Тир освобождал свой кнут, Ясон оценил ситуацию. На корвет вместе с ним и первым помощником высадилось полдюжины пиратов, и быстрый подсчёт показал, что все они ещё стояли на ногах, лишь кое-кто легко был ранен. А все праксианские моряки лежали у их ног.
– Похоже, корвет наш, – сказал Тир, сматывая кнут.
– Возьми несколько человек проверить, нет ли кого на нижней палубе, чтобы нам не бояться удара в спину, когда мы двинемся на галеон. У нас и так будет полон рот забот с теми, кто взял его на абордаж…
– Капитан! – крикнул кто-то из пиратов.
Ясон быстро обернулся к нему. Через песчаные вихри там виднелся галеон, притянутый к борту корвета «кошками».
Целый отряд праксианских моряков перелезал через релинг с галеона, полных решимости разделаться с пиратами.
– В общем, ты понял, – с улыбкой бросил Ясон Тиру.

Было время, когда один вид розовокожего Ясона, вдобавок дышащего воздухом, вызывал секундное замешательство у противников, которое давало ему тактическое преимущество в бою. Но за многие годы слухи о том, что некий «человек» теперь тоже пиратствует на песчаных просторах, настолько распространились, что теперь уже почти никто его виду не удивлялся. А ведь теперь, когда он утратил с годами былую прыткость, такое преимущество было бы совсем не лишним. Жестокая ирония судьбы.
Поэтому атаку моряков корвета Ясон встретил со вздохом. Никто из них даже не моргнул при виде цвета его кожи, волос и отсутствия жабр.
Так и проходит слава: некогда популярным в каждом доме звёздам телесериалов потом остаётся раздавать автографы прохожим на выставке новых яхт…

Если захватить корвет было относительно нетрудно, при защите его от вернувшейся команды отделаться парой царапин не получилось. Пиратов было ровно втрое меньше, чем превосходящих сил противника, и хотя Ясон нередко хвастал, что каждый из его команды стоит троих, доказать это на практике оказалось куда сложнее.
Пока Тир с двумя пиратами расправлялись с командами катапульт на нижней палубе, остальные бились с вернувшимися с галеона. А Ясон схлестнулся с капитаном корвета в ранге коммодора, судя по татуировке праксианского флота у него на лбу. В одной руке тот зажал шпагу, а в другой – горящий факел.
При виде открытого огня Ясон удивился. Уроженцы Красной планеты пользовались огнём исключительно в производственных целях, чаще всего на каменистых атоллах, где они размещали свои плавильни и кузницы, вдали от подводных жилищ внутри сети каналов. Изредка огнём пользовались как оружием, но это было необычно.
– Ты либо слишком дерзок, либо безумен, если не просто глупец, – сказал коммодор с сильным праксианским акцентом. – Но в любом случае – ты умрёшь!
Чтобы подчеркнуть серьёзность своих слов, он сделал выпад, нацелив шпагу прямо в грудь Ясону.
– Все умирают, коммодор, – сказал Ясон, с улыбкой парировав выпад. – Поэтому и мне суждено умереть когда-нибудь. Но не сегодня! – закончил он, нанося ответный удар.
С трудом увернувшись, коммодор угрожающе зашипел:
– Ты пират, и вдруг защищаешь этих… еретиков? – Он просто пылал гневом. – Но почему?
Еретиков? Ясон не успел осознать смысла этих слов, потому что коммодор ткнул своим факелом ему прямо в лицо.
Успев откачнуться, Ясон ощутил жар огня совсем рядом. Будь он марсианином, этого бы хватило, чтобы на секунду лишить глаза увлажнения, отчего непрозрачное третье веко моментально бы опустилось, лишив его зрения. Вне всякого сомнения, именно для этого коммодор и решил сражаться с факелом в руке. Но глаза Ясона, напротив, только защипало, и хотя он зажмурился, но неплотно, лишь чтобы отгородиться от жара и дыма, противника же из поля зрения не выпустил.
Но притворился, что ничего не видит, чтобы коммодор счёл свой манёвр успешным.
С полузакрытыми глазами, отчаянно пытаясь нащупать что-то перед собой одной рукой, другой Ясон нанёс удар саблей, специально подальше от того места, где стоял противник. Донеслось тихое постукивание мандибул – тот радовался скорой победе.
Когда он ринулся вперёд, нацелившись прикончить Ясона в живот, землянин в последний момент шагнул в сторону. Местное население всегда поражала лёгкость движений Ясона при меньшем тяготении планеты, а также его неожиданная мощь, которой по виду они в нём не подозревали, и оба эти обстоятельства он давно научился использовать в своих интересах. Прежде чем удивлённый коммодор смог отреагировать, Ясон обрушил саблю на его дыхательный аппарат, снеся ему чуть не полголовы.
Хватая ртом воздух, коммодор упал вперёд и выронил шпагу с факелом, когда ухватился за разрубленный затылок, истекающий тёмно-зелёной кровью.
Ясон наклонился, чтобы подобрать горящий факел, который с грохотом откатился чуть дальше, но тут ещё один праксианский моряк кинулся на него вслед за своим капитаном с тяжёлой дубинкой. Те немногие секунды, ушедшие на отражение удара, Ясон не переставал думать о факеле. Подобно большинству кораблей, бороздивших песчаные моря Красной планеты, корвет был сделан из облегчённого бетона, достаточно крепкого, чтобы нести немалый вес судна, но с внутренними пустотами для облегчения конструкции. Однако угроза пожара была велика, потому что, хотя бетон был негорюч, смоляной состав, которым крепилась обшивка, мог заняться в любую секунду. И если дать огню разгореться, то очень скоро под ногами команды останется лишь обугленная груда остова и все попадут в крайне бедственное положение: сверху будут кружить кожекрылы, а снизу – песчаные акулы, выжидая своего часа.
Вот почему из груди Ясона вырвался печальный вздох, когда, избавившись от моряка с дубинкой, он наконец смог обернуться и увидел, что факел коммодора лежал аккурат на шве между палубными досками, который успел заняться пламенем, разбежавшимся далеко в обе стороны.
– Капитан! – крикнул Тир, который только что поднялся с нижней палубы. На левом плече его виднелась свежая кровоточащая рана. – Пожар!
– Вижу! – Ясон окинул взглядом палубу корвета. В бою он потерял двоих убитыми, трое, считая Тира, были ранены, праксианские моряки полегли все до единого. Однако огонь распространился повсюду и перепрыгнул уже на паруса, на глазах превращавшихся в дым и пепел.
– «Арго» держится за пределами дальности праксианской баллисты, – крикнул Тир. – Никак не успеет подойти вовремя!

Ясон хмуро задумался. Он сам отдал приказ «Арго» отойти, когда бросился на штурм корвета. Теперь в своей смерти некого будет винить, кроме себя самого.
– Рубите лини кошек! – крикнул Ясон, через пламя пробиваясь к релингу. – Если повезёт, мы успеем оттолкнуть галеон, прежде чем огонь перекинется на него!
Тиру и остальным выжившим пиратам дополнительных распоряжений не потребовалось, они мигом перебрались на галеон и перерубили прочные верёвки, державшие корабли вместе.
Ясон последним покинул палубу корвета, когда она уже начала рушиться под ногами. Тир с остальными уже начали отталкивать горящее судно от галеона, используя для этого обломки мачты. Когда Ясон, изо всех сил оттолкнувшись от релинга, тяжело приземлился на палубу галеона, сильно подвернув при этом ногу, вокруг уже сыпался пепел и куски горящей парусины.
– Нужно быстрее отодвинуть это корыто! – крикнул Ясон сквозь стиснутые от боли зубы, не в силах подняться; колено пылало болью. – И, кто-нибудь, затопчите огонь, пока он не охватил всё тут тоже!
Двое членов экипажа Ясона кинулись затаптывать горящие лоскуты, пока Тир с остальными налегали на самые длинные из подобранных на палубе обломков, чтобы развести суда подальше друг от друга. Ветер нёс с корвета клубы чёрного дыма пополам с секущим песком, но вдруг, когда, казалось, надежды уже не осталось, ветер переменился и стал относить дым, пепел и языки пламени от праксианского корвета в пески позади него.
Тир помог Ясону подняться на ноги. Пираты молча смотрели на отдаляющийся корабль, превратившийся в погребальный костёр. Чтобы сдвинуть корвет с места, ушло много сил, но теперь он будет двигаться по инерции ещё некоторое время, пока не остановится. Не очень далеко, но достаточно, чтобы перестать представлять опасность.
– А теперь, – сказал Ясон, – давайте заглянем в трюм и посмотрим, чем купец собирался торговать.
– Что бы это ни было, – откликнулся Тир, помогая хромающему капитану двигаться по палубе, – праксианцы очень хотели этим завладеть.
У Ясона в голове промелькнули недоумённые слова коммодора, когда Тир откинул крышку люка, ведущего в трюм галеона.
При взгляде вниз у Ясона в буквальном смысле отвисла челюсть, а Тир постучал по каменному амулету на груди.
– А возможно, и не завладеть, – пробормотал Тир – а уничтожить.
Из сумеречной темноты трюма на них смотрело множество испуганных глаз.

Говорили они на каком-то диалекте, который Ясону было понимать сложно, и его акцент делал слова непонятными для них, поэтому хорошо, что Тир смог послужить переводчиком. Тут были целые семьи, с дедушками-бабушками и детьми, еле помещающиеся в тесноте трюма галеона. Вместо личных дыхательных аппаратов, наподобие тех, которые носили члены экипажа Ясона и праксианские моряки, у них были общие переносные, вокруг которых они и сгрудились, – из раструбов аппарата через определённые интервалы выпрыскивалась на краткий миг струйка тёплой воды, что поддерживало мало-мальское увлажнение кожных покровов и жабр. Но кожа у всех уже обрела коричневато-серый оттенок, означавший, что они на грани полного обезвоживания и скоро задохнутся.
Каменные амулеты у каждого на груди говорили о том, что перед ними последователи культа Задохнувшегося Бога. И вот теперь, по иронии судьбы, они могли повторить не только его жизненный путь, но и его мученическую смерть.
– Это беженцы из Праксиса, – пояснил Тир, – покинувшие страну из-за гонений.
Ясон видел, что Тир с трудом сдерживает гнев, но при обращении беженцев к нему со словом, значение которого соответствовало «преподобию», смягчается. Это означало, что несмотря на многие годы, прошедшие со времён, когда Тир был священником, эта роль была ему по-прежнему дорога.
– Они рассказывают, что положение в Праксисе ещё ухудшилось, – продолжал Тир. – Гегемония продолжает наступление на свободы граждан. Некогда там преследовали тех, кто осмеливался критиковать основные принципы их правления или оспаривать само право на власть. Теперь же, по-видимому, даже личная вера вопреки дозволенному Гегемонией становится причиной для наказания.
Взгляд Ясона отметил множество шрамов у более старших беженцев – следы порки или пыток. У нескольких даже не хватало пальцев на конечностях или зияли пустые глазницы. И у всех без исключения, от малышей до стариков, в глазах плескался страх: они явно были свидетелями настолько ранящих событий, полностью исцелиться от которых теперь для них было невозможно.
– Они сговорились с вендским купцом, хозяином этого галеона, чтобы он отвёз их на север через пески в Венд, – с горечью сказал Тир. – Там они надеялись обрести новый дом, где смогут свободно и без помех исповедовать свою религию.
Ясон усмехнулся. Само упоминание слова «свобода» в одном предложении со словом «Венд» было совершенно неуместным.
– И сколько же у них денег? – язвительно осведомился он.
Тир повторил его вопрос беженцам, которые отвечали с большим смущением и замешательством.
– Они не понимают, – сказал Тир. – Никто из них никогда не имел и не использовал денег.
В Праксисе всё было общественное и распределялось управляющей Гегемонией каждому по их потребностям. По крайней мере, теоретически. А на практике большая часть населения пребывала в полной нищете, считая, что так уж им не повезло.
– Тогда спроси, что у них есть ценного, – уточнил Ясон. – Ведь они должны были отдать что-то дорогое купцу в качестве платы за перевозку – драгоценности, товары, семейные реликвии. Сколько у них теперь осталось всего этого?
Тир перевёл. Переглянувшись, беженцы ответили ему.
– Они отдали вендскому купцу всё, что у них было, – перевёл Тир, – ничего не осталось.
Ясон с досады въехал кулаком себе по ладони. Он был зол на вендского купца, согласившегося на перевозку беженцев, и на самих беженцев, которые дали себя так легко обмануть.
– Корабль вёз их в Венд вовсе не к свободе! – крикнул Ясон. – Они ехали туда, чтобы стать рабами!
Тир ответил вполголоса, для себя, а не для беженцев:
– Капитан… Ясон… Они и без того так намучились…
– Нет, – яростно ответил тот. – Они должны знать. Ведь ты-то знаешь, о чём я. Обязательно расскажи им.
Мандибулы Тира дрогнули, что у марсиан означало печальный вздох. А затем он повернулся к беженцам и бесстрастным тоном изложил им реальное положение вещей.
Ясон мало что понял из речи Тира, но это было неважно, потому что общий смысл угадать было несложно. На песчаных морях всем было прекрасно известно, что вендский закон запрещал бродяжничество. А бродягой считался любой вступивший в воды Венда, если он не мог предоставить доказательства, что он тут проживает. Задержанные за бродяжничество могли откупиться, если у них было достаточно денег на жильё. Если же нет – их арестовывали на месте, без всякого суда признавали виновными и продавали в услужение. Теоретически такой проданный слуга мог заработать на свой выкуп и стать свободным, но на практике подобного никогда не случалось.
Намерения хозяина галеона были ясны как день. Собранные с беженцев побрякушки могли иметь какую-то ценность, но главная награда ждала купца по прибытии в Венд. В портах Венда расхожей практикой было «договариваться» с капитанами об аресте за бродяжничество бузотёров из команды, причём впоследствии начальник порта делил вырученные от продажи в услужение такого негодного члена команды с капитаном. Капитаны пиратских судов также были замечены за подобными сделками, беря в плен членов команды захваченных судов и отвозя их на север для продажи, практически в рабство. Работорговля, таким образом, благополучно развивалась, причём строго по букве закона Венда.
Вот и выходило, что, желая уплыть от одной формы подавления, беженцы двигались к другой, не менее жестокой.
Судя по горестным воплям с их стороны, было понятно, что Тир довёл это до их сознания.

– Так, и что нам теперь с ними прикажете делать? – спросил один из пиратов, когда Ясон и Тир снова поднялись на палубу.
Теперь, когда ветер, вздымавший песок, улёгся, «Арго» шёл рядом с галеоном и вся команда была оповещена о природе «добычи». Необходимо было решить, как с ней поступить.
– А чего тут решать? – откликнулся другой пират. – Они – не наша забота. Скоро ветер и песчаные акулы о них прекрасно позаботятся.
Ясон должен был признать правоту этого члена команды в одном отношении: с палубы разорённого галеона хорошо видны были плавники песчаных акул, скользивших по песчаным просторам в поисках поживы. Если беженцы предпримут отчаянный шаг двинуться через пески – им долго не продержаться. Даже при условии, что в их переносных опрыскивателях достаточно воды, чтобы не дать им задохнуться и обезводиться сразу, песчаные акулы доберутся до них наверняка и довольно скоро.
Но если одному из пиратов представлялось нормальным бросить праксианских беженцев на произвол судьбы, остальные не могли принять такой исход столь бестрепетно. А особенно – его первый помощник.
Тир судорожно сжимал каменный амулет, висевший на его дыхательном аппарате, на лице застыло обеспокоенное выражение. Скорее всего, он сейчас вспоминал собственную семью и друзей, которых пришлось оставить, когда они с Ясоном бежали из тюрьмы полжизни назад, и представлял, какие гонения они могли претерпеть из-за их веры за минувшие годы. А отчаявшиеся беженцы, вне всякого сомнения, отражали для него судьбу родных.
– Можем отвезти их назад, откуда они явились, – предложил третий.
– Обратно под тот же гнёт, из-под которого они вырвались? – презрительно усмехнулся Тир. – Тогда мы обречём их на страдания и смерть. Может, тогда лучше отвезти их в Венд. По крайней мере, там им оставят жизнь.
Ещё один член экипажа сделал жест, который означал примерно то же, что у нас плевок на землю, – отвращение.
– По крайней мере, праксианцы верят, что делают это ради общего блага. А вендские дьяволы лишь ради собственной выгоды.
– Тогда милосерднее самим будет убить их, и дело с концом, – высказался пятый пират.
Кругом закивали, что говорило о полной приемлемости такого решения моральной дилеммы для многих.
Жизнь на Красной планете была сурова и породила культуры с тенденцией к принятию жёстких решений. А в песчаных морях жизнь была ещё суровее.
– Нет, – объявил Ясон. – Они едут с нами.
Все члены команды повернулись к нему, кто с недоумением, кто с явным неудовольствием.
– С нами – куда? – спросил Тир. – Ты же не собираешься возвращать их в Праксис, верно? И в Венд тоже везти не намерен? В обеих странах они обречены на угнетение и смерть, если не того хуже.
Ясон скрестил руки на груди и покачал головой.
– Нет, они отправятся вместе с нами во Фрихейвен.
Сердитый гомон среди пиратов ясно показал, что это никак не было оптимальным решением для них. Ясон лишь надеялся, что дело не дойдёт до голосования.

Каждый член команды «Арго» подписывал Кодекс Фрихейвена – список правил, регулировавших жизнь пиратской столицы, а также поведение пиратов на борту их кораблей. Помимо всего прочего Кодекс определял и порядок распределения добычи среди членов команды, а также долю, выделяемую в склады Фрихейвена для раздачи обитателям при нужде. Но, вероятно, ещё более важным там было правило, определяющее, кто, как и когда становится во главе, будь то капитаном корабля или всего сообщества.
Ясон стал капитаном «Арго», так как его выбрала команда корабля, который до того, как Ясон его переименовал, назывался «Зубом Песчаной Акулы». Таким же образом Фрихейвеном правил капитан, избранный большинством жителей.
Но раз избранный, Ясон вовсе не был поставлен капитаном навечно. В своё время он бросил вызов прежнему капитану, теперь кто-то из членов его команды мог бросить вызов ему самому. А основанием было заручиться поддержкой большинства команды, недовольных прежним предводителем, и набрать их достаточное число для того, чтобы голосование было признано законным. Так Ясон в своё время и стал капитаном.
Другой метод, доставшийся пиратам от времён менее эгалитарных, заключался в прямом вызове на поединок; тогда победитель, доказавший своё превосходство, становился новым капитаном. Пользовались им весьма редко, при пиратствовании Ясона ни разу, потому что, согласно правилам, поединок должен был быть до смерти, но правило личного вызова всё же оставили в Кодексе как дань уважения пионерам песчаных морей, которые, поднявшись из подводных жилищ, искали тут свободы и доказывали своё право на это не столько силой убеждения, сколько умением владеть оружием. То есть правило было данью истории, архаизмом, оставшимся из тех времён, когда Фрихейвен ещё не стал окончательно свободным.

При виде с палубы «Арго» развалин засыпанного города Ясон понял, что они почти дома.
– Где твоя зверюга?
Повернувшись, Ясон увидел подходившего Тира. Тот последние дни проводил большую часть времени в заботах о праксианских беженцах – помогал, читал с ними Писание, делился воспоминаниями о минувших, более радостных днях.
– Ты про Бандита? Объявится рано или поздно, – ответил Ясон. – Так всегда бывает.
Кожекрыл улетел куда-то по своим делам ещё до стычки с корветом, с тех пор Ясон его не видел. Но в этом ничего необычного не было. Собственно, ручным его можно было назвать лишь с натяжкой, независимость свою он весьма ценил.
Тир присоединился к Ясону, стоявшему у релинга, и теперь провожал взглядом засыпанный город, мимо которого они медленно проплывали. До них доносились приглушённые голоса членов экипажа, часть из которых праксианский «балласт» в трюме до сих пор сильно раздражал.
– Некогда мы были лучше, – сказал Тир негромко Ясону, глянув в сторону недовольных пиратов. – Были великим народом. Но засуха, одолевшая нашу планету, боюсь, иссушила источники сострадания в душах слишком многих из нас.
Только-только прибыв на Марс, Ясон был весьма удивлён, что господствующая форма жизни на планете – водная. Но вскоре узнал, что некогда Марс был покрыт глубокими океанами. В древних водах расцвели развитые цивилизации, возникла обширная сеть городов-государств, которые связывала сложная система торгового и культурного обмена.
Но всего за несколько тысячелетий до прибытия Ясона всё это переменилось. Океаны начали отступать, вначале медленно, а затем всё быстрее с каждым годом. Скептически настроенные марсиане считали происходящее лишь частью естественного цикла, говоря, что моря мелели и наполнялись множество раз прежде. Однако те, кто был настроен на восприятие более долгосрочной перспективы, понимали опасность при отступлении вод. И знали, что можно предложить.
К тому времени, когда города, наподобие того, что они только что миновали, отошли суше, было завершено строительство продуманной системы каналов, соединявших самые низкие точки рельефа, где, по расчётам, вода должна была сохраниться, даже если вся остальная поверхность планеты её утратит. Население переместилось в эти убежища, покинув прежние города, но постаравшись сохранить свою культуру, продолжая обмениваться товарами и идеями по узким каналам, соединявшим их новые жилища.
Несколько поколений спустя уже казалось, что худшее позади. Океаны практически перестали существовать, но в каналах и расположенных в низинах убежищах вода действительно сохранилась. Жизнь текла обычным чередом, хотя и стало сложнее выполнять многие задачи.
Но засуха вовсе не прекратилась, а лишь стала сжимать свои тиски чуть медленнее. Постепенно каналы один за другим мелели настолько, что водные жители уже не могли по ним перемещаться из одного убежища в другое. Всепланетная система, соединявшая всех живущих на Марсе, разбилась на разрозненные участки, разделённые безжалостными песками.
Теперь от некогда гордой культуры, охватывавшей весь Марс, остались развалины, наподобие того засыпанного города, где над песками поднимались лишь шпили и крыши самых высоких домов с изъеденными ветрами статуями и отдельные колонны, торчавшие подобно надгробиям.
Ясон перевёл взгляд с развалин на Тира и торжественно заявил:
– Знаете, вы снова сможете стать великим народом. Если достаточное число этого по-настоящему захочет.

«Арго» встал на причал у Фрихейвена, и пока экипаж готовился покинуть судно, Тир свёл беженцев по сходням в каменные доки, а оттуда в воды оазиса. У пристани стояло ещё с дюжину судов, почти все, называвшие Фрихейвен своим домом; одни разгружали недавнюю добычу, другие собирались снова отправиться в пески.
Когда несколько тысяч лет назад строилась та система каналов, соединявших впадины планеты, несколько таких мест оказались слишком удалены для включения в общую сеть. Одним из них и было озеро, названное пиратами Фрихейвен. До него надо было идти несколько дней по пескам от границ любой системы каналов, и точное месторасположение этой свободной гавани тщательно скрывалось. К скрытому с востока развалинами древнего города и горным хребтом, протянувшимся с юго-запада на северо-восток, Фрихейвену можно было подойти только с юга, и даже там капитанам нужно было проявлять большую осторожность, чтобы обойти множество ловушек, специально настроенных против нежеланных гостей у самой поверхности песка. Без знания обходного пути любого ожидала неминуемая участь застрять в песках с расколотым килем на виду у пиратов.
Ясон задержался на палубе, пристёгивая сложный дыхательный аппарат, позволявший ему перемещаться по улицам Фрихейвена. Здание, которое он звал домом, было оснащено шлюзовой камерой вместо двери, а внутрь был закачан воздух, но там было также достаточно воды в бассейнах и в фонтанчиках, чтобы друзья могли подолгу оставаться у него в гостях без риска задохнуться или обезводить свой организм. Но чтобы попасть туда, нужно было преодолеть немалый путь под водой. Собственно, вся жизнь во Фрихейвене протекала под водой.
Поэтому Ясон смог присоединиться к Тиру, который провёл уже всех беженцев к воде, чуть позже, и плыл теперь рядом в своём прозрачном шлеме и с вещмешком за плечом. Повреждённое при штурме галеона колено поджило, но далеко не до конца, поэтому он был рад разгрузить его в воде.
Тир уже освободился от своего дыхательного аппарата, а беженцы блаженствовали в воде, впервые после подъёма на борт вендского корабля получив возможность дышать свободно.
– Ну вот, наконец! – проник сквозь шлем Ясона громовой голос. – Наконец-то ты раздобыл для нас что-то ценное, розовошкурый!
Расставив руки вперёд и против движения, Ясон одним махом развернулся. Иногда ему было трудно отличить под водой голоса марсиан, но тут сомнения не возникло.
– Рэк, – сказал он. Внутри шлема имя прозвучало как ругательство. Микрофон в нижней части усиливал его речь, а динамики, вмонтированные в оболочку дыхательного аппарата, передавали голос во внешнюю среду, модулируя в воспринимаемом марсианами под водой диапазоне, хотя тут оставалось сомнение – в достаточной ли мере передавался сарказм. – До чего же приятная встреча.
– Поправочка: следует обращаться ко мне «капитан Рэк». – Вода перед лицом Рэка бурлила, а значит – мандибулы так и клацали от смеха. Он стоял в окружении своей команды, готовясь к отплытию в открытые пески.
Во Фрихейвене было принято обращаться друг к другу как к равным. Все ранги и посты имели значение лишь на кораблях. С одним исключением: к избранному управлять всеми в Свободной гавани обращались с титулом «капитан».
Рэк приблизился, окинув беженцев оценивающим взглядом.
– А мне казалось, ты всегда не одобрял продажи пленников вендцам. Твой улов жалок, но выручка от его продажи всё же пополнит запасы Фрихейвена.
Ясон ощерился, он заметил, что и Тир принял оборонительную позу. Они столкнулись с Рэком в тот день, много лет назад, когда их, терпящих бедствие после побега из Праксиса, подняли на борт пиратского корабля, где Рэк тогда был просто матросом. Ему весьма не по нраву пришлось, что розовокожего и бывшего священника не продали в рабство, а приняли в команду. Тогда смертоубийства удалось избежать благодаря одному из правил Кодекса, согласно которому членам экипажа запрещалось причинять друг другу вред.
За годы, прошедшие с тех пор, Рэк стал капитаном на том корабле, как и Ясон на своём, но вражда между ними ослабела не намного. Они частенько схватывались в споре, особенно с тех пор, когда Рэк был избран предводителем Фрихейвена, а чаще всего при обсуждении продажи пленников в услужение.
– Они не пленники, – насмешливо ответил Ясон, изо всех сил сдерживаясь. – Они наши гости.
Вода перед лицом Рэка уже просто в жгуты завивалась от вибрации его мандибул.
– Очень смешно, розовошкурый! Верно, наподобие того зверька, которого ты называешь питомцем?
Тут он расхохотался ещё сильнее, закрутив воду вихрем вокруг себя.
Подавшись в его сторону, Ясон сказал:
– Нет, Рэк. Я говорю серьёзно. Руки прочь от них.
Последняя волна смеха улеглась. Рэк спросил уже серьёзно:
– Они подписывали Кодекс?
Ясон покачал головой в своём прозрачном шлеме.
– Нет, конечно. Только посмотри на них. Разве им выдержать жизнь пирата?
– Если они не подписали Кодекс Фрихейвена, они не могут быть жителями Фрихейвена. – Рэк оттолкнулся ото дна и подплыл ближе к Ясону и почти вплотную к беженцам. – Если они не являются его жителями, то должны считаться добычей. А добычу никто не может оставлять у себя без дележа. Её необходимо поделить между членами команды и остальными жителями Фрихейвена.
– Они – свободные личности! – крикнул Ясон. – Нельзя относиться к ним просто как к собственности!
Рэк продолжал свою издевательскую логику:
– Фрихейвен – прибежище истинно свободных. Все прочие – рабы разного рода, кто – богатства, а кто – идеологии.
– Свобода должна быть достоянием каждого! – парировал Ясон.
Занимавшиеся погрузкой и разгрузкой в доках члены экипажа других кораблей заметили перепалку и остановили работу, ожидая, чем всё это закончится. Следили за происходящим и многие капитаны.
– Поостерегись, розовошкурый, – сказал Рэк. – С такими разговорами ты сам близок к нарушению Кодекса.
Ясон окинул взглядом собравшихся вокруг, выискивая капитанов. Довольно много из них явно находились на его стороне, хотя были и те, кто поддерживал Рэка.
– И как предводитель Фрихейвена, – продолжал Рэк, теперь уже обращаясь к толпе, – я заявляю своё право на часть добычи «Арго» прямо сейчас. – С этими словами он ухватил за руку совсем молоденькую девушку, жестом подозвав членов своей команды. – А поскольку ты весьма скудно последнее время пополнял наши запасы, за «Арго» накопился должок, и, согласно правилам Кодекса, доля Фрихейвена должна включать весь этот сброд целиком.
Матросы Рэка окружили смятённых беженцев, готовясь отвести их на его судно для последующей продажи на север, Венду. Тир, едва сдерживая гнев, подошёл к Ясону.
– Ты должен что-нибудь предпринять, – тихо сказал он.
Ясон замер на минуту, стараясь не дать чувствам взять верх над рассудком и отыскать способ выйти из положения.
– Капитан, – снова обратился к нему Тир. Даже тут он ощущал себя первым помощником, не видя себя полностью равным капитану.
Ясон осознал, что рука его до боли крепко вцепилась в рукоять сабли у пояса.
Тир схватил его за плечо.
– Ты ведь знаешь, что станет там с ними, на севере.
Можно попытаться убедить других капитанов, потребовать новых выборов и сместить Рэка с поста предводителя Фрихейвена. Но это требовало бы времени, и к тому моменту, как мнение сложится и укрепится, Рэк уже будет далеко в песках. Причём никакой гарантии, что взгляды на работорговлю у вновь избранного капитана будут иными.
Тир сжал его плечо ещё сильнее.
– Капитан Рэк! – громко крикнул Ясон, высвободившись из хватки Тира и выступая вперёд. – Я бросаю тебе вызов, в соответствии с первым правилом Кодекса, биться за право возглавить Фрихейвен.
Все глаза обратились сначала на Ясона, а затем на Рэка. Тот стоял со скрещёнными на груди руками, а лицо его скрывала рябь волн от злорадного смеха.

Ясон стоял на плечах безголовой статуи, по пояс утопающей в песках. Неподалеку, чуть дальше, чем на расстоянии вытянутой руки, на верхушке покосившейся, как дерево под сильным ветром, обломленной колонны сидел на корточках Рэк.
По традиции тот, которого вызвали на поединок, имел право выбора места сражения. Неудивительно, что он выбрал дуэль на камнях засыпанного города.
– Тут, розовошкурый, твои аномальные мускулы не помогут, – усмехнулся Рэк. – Скачи хоть до неба, а внизу тебя будут уже ждать, – сказал он, показав на песок под ними, во все стороны исчерченный плавниками собравшихся сюда песчаных акул.
Правое колено Ясона всё ещё не прошло после травмы, полученной несколько дней назад на галеоне. До него донёсся смех матросов шутке Рэка. Вокруг места дуэли встали на якорь с полдюжины кораблей, у них на палубах собралось почти всё население Фрихейвена. А на палубе судна Рэка сгрудились закованные в цепи праксианские беженцы, по очереди склоняющиеся к своему переносному дыхательному аппарату.
Тир и остальные члены экипажа Ясона молча и напряжённо наблюдали за поединком с палубы «Арго». Если Ясон не одержит победы над Рэком, на «Арго» придётся выбирать нового капитана. Ясон должен был либо победить, ибо погибнуть. Третьего не дано.
Было видно, что Тир молится, воздев руки к небу. Именно на таком каменном останце, на котором сейчас стоял Ясон, и погиб мученической смертью его бог. По той же причине в прошлые века обитатели Фрихейвена избирали развалины города местом дуэлей. Марсианам некуда было оттуда скрыться. Солнце безжалостно палило сверху, а пески таили свою угрозу. Стоило иссякнуть заправке дыхательного аппарата, и наступала гибель от обезвоживания и прекращения доступа кислорода.
Но оружие в руках дуэлянтов сулило куда более быструю смерть.
– Рэк, ещё не поздно мне отказаться от вызова, – крикнул ему Ясон. – Драться не обязательно. Просто отпусти тех людей, и мы сможем…
Конец предложения заглушил резкий щелчок бича в дюйме от его лица и электрического разряда, соскочившего в сухом воздухе с его кончика.
– Наслушался я уже твоих разговоров на всю жизнь, – крикнул Рэк. – Заткнись навсегда.
Рэку, как вызванной стороне, было также предоставлено право выбора оружия. Естественно, он выбрал то, где преимуществ у Ясона перед ним не было.
– Что ж, ладно, – бросил Ясон. Он отщёлкнул зажим, сдерживающий кольца кнута, и тот развернулся во всю длину вниз из его правой руки. – Хватит разговоров.
Ясон поднял руку для медленного замаха и, завершив круг, резко дёрнул, чем направил кончик хлыста прямо к тому месту, где стоял на верхушке колонны Рэк.
Только что стоял. Мандибулы Рэка, легко перескочившего с колонны на крышу здания рядом с ней, тем самым избегнув удара кнута Ясона, злорадно заклацали.
– Так и не освоил до конца, верно, розоворожий?
Прибыв на Красную планету, Ясон неоднократно пользовался преимуществами меньшего тяготения, развивая намного большую скорость и силу удара, что не раз его выручало. Однако выполнение задач, требовавших точности движений, давалось ему куда хуже. Поэтому владение кнутами, демонстрировавшееся здешними обитателями как под водой, где те змеились в их руках, так и в воздухе, молниеносно настигая цель, Ясону доставляло дополнительную сложность.
Но сдаваться он не собирался.
Теперь кнут Рэка понёсся ему навстречу, со свистом рассекая воздух, но Ясон успел от него увернуться, сделав шажок чуть в сторону, почти успел. Кончик всё же коснулся голого плеча, боль прострелила грудь, и в воздухе запахло палёным. Он едва не выпустил из руки своё оружие. Но даже полный заряд ещё не убил бы его, если поражение пришлось на конечности. Но если по корпусу – сердце могло остановиться, по голове – спекло бы мозг.
Пока Ясон восстанавливал равновесие и наносил ответный удар, Рэк успел перепрыгнуть на другую крышу, а оттуда, одновременно со щелчком Ясонова кнута по пустом месту, – на верхушку очередной полуразрушенной статуи. Внизу кружили голодные песчаные акулы, следившие за каждым движением, а над головами – стая кожекрылов поджидала исхода битвы.
Когда хлыст Рэка снова понесся к нему, Ясон оттолкнулся от колонны, чтобы перескочить на косо торчавшую из песка крышу храма, но неверно рассчитал свои силы. Он постарался толкнуться послабее, чтобы не перелететь, но травмированное колено почти не добавляло мощи прыжку, поэтому едва-едва долетел. Последний метр он изо всех сил загребал руками, словно пловец, и всё же успел ухватиться за скат крыши свободной рукой, чуть не выронив кнут, когда повис над песком.
Забираясь на скат, Ясон услышал свист и щелчок, после чего левую ногу ожгло болью. Рука, державшая кнут, разжалась, и тот полетел вниз, тут же проглоченный песчаной акулой. Ясон повалился на крышу, ногу свело, она спазматически дёргалась от пришедшегося на неё полного разряда.
Ему удалось перекатиться на спину как раз в тот момент, когда кнут Рэка щёлкнул над ним снова. Секундой позже – и удар пришёлся бы ему в лицо.
Ясон пытался приподняться хотя бы в сидячее положение, когда Рэк мягко приземлился на другом конце храмовой крыши, метрах в пяти от него. Он разгонял свой кнут, двигая рукой взад-вперёд, пока шёл к месту, где лежал Ясон.
– Следовало убить тебя сразу, как только ты попался мне на глаза, – сказал Рэк, начав раскручивать теперь кнут над головой, всё быстрее и быстрее. – С тех самых пор ты, как заноза, никакого покоя не давал.
Ногу всё ещё дёргало от электрошока, поэтому встать не удавалось. Руки были при нём, но, обезоруженный, нанести ответный удар он не мог. С расстояния в несколько шагов Рэк мог спокойно добить его или сбить с крыши, на выбор. А если удар придётся по голове, хватит и одного.
Если не удастся каким-то образом сравнять шансы.
– Прощай, розовошкурый, – сквозь яростное клацанье мандибул прошипел Рэк. – Никто о тебе не пожалеет!
Рэк оттянул руку назад, направляя кончик кнута прямо Ясону в голову. В самый последний момент, когда тот со свистом подлетел к лицу, Ясон, однако, успел молниеносно ухватить его обеими руками, удерживая изо всех сил.
Руки Ясона задёргались от разряда, но он не выпускал кнута. Не выпускал, едва не теряя сознание от боли.
– Глупец, – сказал Рэк и дёрнул кнутовище изо всех сил на себя.
Ясон использовал именно этот момент, чтобы тоже потянуть кнут к себе, а в соревновании физической силы, несмотря на переносимую им боль, он победил. Когда рукоять хлыста вырвалась из его руки, Рэк яростно выругался.
Собрав последние силы, почти совсем онемевшими руками Ясон перебросил тяжёлую рукоять кнута через голову, и когда кнутовище подлетело выше всего, отпустил его конец. Кнут Рэка также теперь отлетел на песок внизу, где сразу привлек внимание двух акул, которые каждая ухватила свой конец и стала заглатывать, пока они не столкнулись посередине. За считаные секунды и этот кнут исчез в их желудках.
Ясон рухнул на тёплую сухую храмовую крышу, не в силах больше сдерживать конвульсивно дёргающиеся руки. Дыхание прерывалось, но сознание всё не гасло.
На лицо упала тень от нависшего над ним Рэка.
– Жаль, что нам не удастся добраться до мира, откуда ты пожаловал, розовошкурый, – сказал он, наклонившись ещё ближе. – Если там все такие слабаки, мы бы захватили его без труда.
Рэк ухватил Ясона за плечи, чуть приподнял и поволок к краю крыши.
– И какое бы существование после смерти вы себе ни воображали, надеюсь, ты разочаруешься, – сказал он.
Рэк напрягался, вес тела Ясона был для него велик, поэтому он не обратил внимания на то, как тот собрался и вложил остаток сил в удар единственной оставшейся у него подвижной конечности. Удар пришёлся в колено, нога Рэка переломилась. Рэк взвыл от боли, а Ясон в этот момент зацепился другой ногой за ту, на которой тот стоял, и потянул на себя.
С рёвом Рэк слетел с крыши, а Ясон рухнул на её поверхность и закрыл глаза, полностью обессилев. Но когда крики Рэка затихли в сомкнувшихся челюстях песчаной акулы, Ясон позволил себе слегка улыбнуться.
Лицо его накрыла новая тень, и он почувствовал как в живот вонзаются острые когти.
– Ну вот, – сказал он. Пережить смертельную схватку с коварным противником, чтобы стать поживой кожекрыла? Разве это справедливо?
Но вместо резкой боли от клюва, вонзающегося в мягкие ткани, пожирающего его живьём, Ясон ощутил, как его тянут за пояс, пытаясь достать мешочек, прикреплённый там.
Открыв глаза, он слабо улыбнулся.
– Знаешь, Бандит, а ведь ты мог бы оказать мне хорошую услугу, прилети ты чуть раньше.

Солнце лишь начинало окрашивать розовым небо на востоке, когда с «Арго» завидели прямо по курсу воду.
– Вы уверены в принятом решении, капитан? – спросил Тир, с опаской поглядывая на кожекрыла, устроившегося на плече Ясона.
– Вы снова можете стать великим народом, – ответил Ясон, улыбаясь. – Нужно лишь устранить со своего пути несколько препятствий.
Мандибулы Тира сухо клацнули:
– Тогда я подам сигнал остальному флоту.
Пока первый помощник передавал его команду дюжине кораблей, следовавших за ними, Ясон осматривал сеть каналов, виднеющихся впереди.
Хотя это было и непросто, став капитаном Фрихейвена, Ясону всё же удалось убедить капитанов остальных кораблей поддержать его план. И вот теперь, через несколько месяцев, он стали осуществляться. Начнём с Праксиса. Перережем Гегемонии все торговые пути, а затем вышлем группы для подводного удара, вооружив диссидентов Праксиса и лишив Гегемонию способности подавить их сопротивление.
Быстро победить не удастся, но со временем Гегемония падёт.
Когда же население Праксиса познает значение слова «свобода», обратим внимание на север, к Венду. А когда удастся скинуть ярмо, взваленное богачами Венда на всё население, Ясон поплывёт дальше, с корнем вырывая ростки подавления свободы повсюду. Если даже придётся обойти вокруг всего света. Но это его не страшило, ведь он уже отправлялся в кругосветное путешествие раньше.

Йен Макдональд

Йен Макдональд – британский фантаст широкого диапазона талантов, склонный к экспериментам. Он родился в 1960 году в Англии, в городе Манчестер. Большую часть жизни Йен Макдональд провёл в Северной Ирландии, где сейчас живет и работает в Белфасте. Его первый рассказ был опубликован в 1982 году. С тех пор его произведения часто печатают в «Интерзоун», «Азимовз» и в других известных журналах научной фантастики. Первой наградой стала премия «Локуса» в номинации «Дебютный роман» за «Дорогу Отчаяния» (Desolation Road). В 1991 году Йен Макдональд был удостоен премии Филипа К. Дика за роман «King of Morning, Queen of Day». Еще одним крупным успехом автора можно считать изданный в России роман «Река богов» (River of Gods), номинированный одновременно на премию «Хьюго» и премию Артура Кларка в 2005 году. Написанная по его мотиву новелла «Маленькая богиня» (The Little Goddess) номинировалась на премии «Хьюго» и «Небьюла». В 2001 году Макдональд получает премию Теодора Старджона за рассказ «История Тенделео» («Tendeleo’s Story»), а в 2007 году становится обладателем премии Хьюго в номинации на лучшую повесть за «Супругу джинна» (The Djinn’s Wife). «Дом Дервишей» (The Dervish House), ещё один роман писателя, изданный недавно в России, был удостоен мемориальной премии Джона В. Кэмпбелла в 2011 году. За последние несколько лет вышло ещё два новых произведения Йена Макдональда – первый роман новой серии для юношества «Странник между мирами» (Planesrunner) и роман «Будь моим врагом» (Be My Enemy).
Среди остальных произведений можно выделить романы – «Out on Blue Six», «Hearts, Hands and Voices», «Terminal Café», «Sacrifice of Fools», «Evolution’s Shore», «Kirinya», «Ares Express», «Brasyl», а также три сборника рассказов – «Empire Dreams», «Speaking in Tongues» и «Cyberabad Days».
Ссылка на страничку автора в Интернете – http://www.lysator.liu.se/~unicorn/mcdonald/

Солдат на фронтах войн последнего времени нередко навещали артисты, которые сами подвергались при этом смертельной опасности. Однако никому ещё не доводилось давать концерт перед столь нечеловечески странной аудиторией на фронте таких военных действий, как выпало на долю многострадальным героям восхитительного и чуть ироничного рассказа, который вам предстоит прочесть…

Йен Макдональд
Ария для Королевы Ночи

– Господи. Всё ещё на этом чёртовом Марсе.
Граф Джек Фицджеральд – виртуоз, маэстро – стоял в одной рубашке у окна Небесной башни отеля «Гранд Вэлли». Аншаина, Резной город, раскинулся пред ним, уходя вниз прямо из-под ног уровнями и уступами, башнями и многоэтажными жилыми строениями. Вагоны фуникулеров с визгом неслись по тросам, соединяющим резные остроконечные башни Королевских Гнездовий. Сросшиеся телами каменные божества громоздились на колоннах в милю высотой. В красном небе над ними зависли скаймастеры Девятой флотилии. Долину окаймляли отвесные скалы, изрезанные бойницами и машикулями. А ещё выше, на границе атмосферы, сумеречными тенями в гирляндах ходовых огней виднелись корабли Звездного флота. Эскадрон твавов пронес мимо большого окна шатающееся из стороны в сторону в такт взмахов их крыльев подъёмное кресло. В кресле сидел, сжимая в одной руке дипломатический кейс, а другой судорожно цепляясь за растяжку кресла, человек в длинном пыленепроницаемом плаще чиновника Экспедиционных войск. Под пылезащитными очками был виден открытый в страхе рот.
– О господи, ты только посмотри на это! Мне дурно. Ах ты, мерзкий государственный трутень, да как ты посмел сделать так, чтобы мне стало дурно с самого утра! Тебе ни за что на свете не заставить меня залезть в одну из этих штук, Фейсал. Никогда. Они гадят на тебя! Да, это правда. Я сам видел. Долина вся в дерьме этих марсианских летучих мышей на пять сотен метров в глубину.
Я вырос в семье с легкой поступью, но, несмотря на всю мою проворность, я никогда не мог застать графа Джека врасплох. У теноров отличный слух.
– Маэстро, Командование издало рекомендации. Нельзя говорить «марсианские летучие мыши». Официальный термин – «цивилизация твавов».
– Глупости! Они ведь похожи на марсианских летучих мышей, значит, таковыми и являются. Ещё ни одна цивилизация не была построена на основе воздушной дефекации. Где мой чай? Я требую чай.
Я подал маэстро его утренний чай. Он звучно отхлебнул из чашки. Недостаток этикета был частью его сценического образа. Граф Килдэрский – так следовало титуловать его на всех афишах. Невзирая на все свои титулы, граф Джек Фицджеральд уже пережил вершину карьеры, что, правда, не мешало его самовозвеличению. Аристократический титул был жалован Папой Римским его деду, туповатому набожному лавочнику-ирландцу, который, однако, считался у себя в килдэрском Атае почти что святым. Яблоки праведного зеленщика скукожились бы от духа безбожия его внука, которого религиозные нравоучения ничуть не занимали. Но в данный момент императорских размеров кровать в люксе Небесной башни была милосердно не потревожена другим человеческим телом. Граф Джек Фицджеральд осушил чашку, выпрямился во весь свой двухметровый рост и втянул внушительный живот, распрямляя затекшие мышцы и суставы.
– Да благословит тебя бог, мой милый мальчик. У всех прочих тут выходит не чай, а ослиная моча.
Уже шесть месяцев я подливал немного спиртного в его утренний чай. Это началось задолго до путешествия на Марс.
– И что, они полюбили нас? Сильные мужчины рыдали, как младенцы, а женщины беременели на глазах?
– Объединённый комитет начальников штабов был в восторге.
– Ну-ну, до их чертовых карманов восторг небось не распространился. Некоторое вознаграждение не помешало бы в этой ситуации. Лицемеры.
Неоплачиваемое выступление перед генералами, адмиралами и начальниками воздушных сил в Командовании было, за редким исключением, обязательным для всех артистов с Земли, которые стремились выступить затем с гастролями на марсианском фронте. Представления для армейских и флотских по обыкновению не обходились без стриптизеров и стриптизерш. Когда сидишь за фортепьяно, замечаешь многое, например, как увешанный орденами ас клюет носом в то время, как маэстро исполняет попурри из старинных ирландских песен, хотя ему простительно – в новостях упоминалось о его сегодняшнем возвращении из ожесточенного похода против роёв Сырта.
– Вас хочет видеть Ферид Бей.
– Этот мерзкий коротышка турок? Что ему нужно? Ручаюсь, что он хочет взять ещё денег. Не буду с ним встречаться. Он испортит мне день. Отвечаю ему отказом.
– В 11 часов, маэстро. В Канал Корт.
Граф Джек надул щеки в знак того, что сдаётся.
– Он что, не может себе позволить остановиться в «Гранд Вэлли»? С такими-то процентами, какие он загребает? Хотя, его, наверное, сюда и не пустили бы. Они должны повесить табличку: «Собакам, людям в форме и агентам вход воспрещен».
Мы тоже не могли себе позволить жить в «Гранд Вэлли», но такого рода дела должно вверять изворотливому аккомпаниатору. Мне удавалось не раз заговаривать зубы администраторам гостиниц.
– Я закажу транспорт.
– Ну, если так надо.
Его внимание снова переключилось на каньон великого города твавов. Солнце уже взошло над кромкой каньона и отбрасывало на Великую долину тени шпилей, труб и высеченных из скал скале башен Аншаины. Пробужденные солнечным светом стаи твавов хлынули рекой из щелей своих гнездовий.
– Еще немножечко твоего фирменного чая, если можно?
Я взял чашку и блюдце из его протянутой руки.
– Конечно, маэстро.
– Спасибо тебе, дорогой мой. Без тебя я бы, конечно, не справился.
И он изящным жестом выпроводил меня.
– Благодарю, маэстро. И, маэстро…
Он повернулся ко мне.
– Наденьте брюки.

Для человека его комплекции граф Джек Фицджеральд блеванул крайне аккуратно. Он перегнулся через край подъёмного кресла, одна быстрая конвульсия – и рвотная масса упала единым пластом меж вырезанных из скал шпилей Аншаины. Он вытер свои губы огромным белым носовым платком, и на этом все было кончено. Он винил бы в том меня, носильщиков, всю цивилизацию твавов, но ни за что на свете не три чашки фирменного чая, которые он опростал, пока я упаковывал его вещи, и не бутылку в прикроватном шкафчике, с которой он никогда не расставался. Отъезд из гостиницы на этот раз был затруднителен. Я никогда бы не открыл это графу Джеку, но давно уже прошли те времена, когда я мог поручиться за всё одним лишь добрым именем графа Килдэрского.
– Вам надлежит оставить сумки, – сказал армянин-управляющий.
Он никогда не слышал об Ирландии, не говоря уж о графстве Килдэр.
– Хорошо, но мы намереваемся вернуться, – сказал я.
– Но сумки – в залог.
– Пресвятые угодники! – воскликнул граф Джек, когда два небесных кресла приземлились на посадочную площадку «Гранд Вэлли».
– Ты что это, собрался убить меня, язычник этакий? У меня слабое сердце, слабое, говорю тебе, искалеченное десятилетиями профессиональной зависти и ядовитыми статьями критиков.
– Это самый быстрый и прямой путь.
– Болтаешься туда-сюда в этом проклятом летучемышном такси, и никакого вознаграждения в итоге, – ворчал граф Джек, застегивая ремни. Поднатужившись, твавы взлетели. Он сдавленно вскрикнул, когда небесное кресло, покачиваясь, перевалило через кромку обрыва в милю высотой над иглами Нижних Гнездовий, чередой пиков утыкавших красные скалы Великой Долины. Он вцепился от страха в растяжки и постанывал, в то время как перевозчики-твавы несли его, лавируя среди гондол, проносившихся по канатным дорогам меж каменных башен гнездовий со множеством окон.
Мне перелёт, пожалуй, нравился. Моя жизнь не была богата приключениями. Я стал аккомпаниатором маэстро после того, как устал заниматься подсчетом его авторских гонораров. С моими познаниями в музыке иной стартовой должности в музыкальном мире мне было не видать. Блестяще, но не захватывающе. Мир звёзд всего лишь ещё одна производственная среда. От благоговения перед знаменитостью довольно быстро оправляешься. Последний раз я был сильно взволнован в ночь перед тем, как мы отправились на Марс. Звездные корабли! Космическое путешествие! Да уж. Я почти не спал в ту ночь. Но вскоре я открыл для себя, что космические путешествия очень похожи на морские круизы, только без прогулочных палуб, экскурсий, с гораздо меньшим количеством пассажиров и плохим питанием. Несмотря на то что компания показалась мне неимоверно скучной, я все же испытал некоторое мстительное удовольствие – ведь для них это были три месяца взаперти с графом Джеком.
У меня личные счёты в этой войне. Мой дед был одним из тех несчастных, что были убиты в первые минуты вторжения в Хорселл Коммон. А родился в Англии, первым в нашей семье. Он молился в мечети Уокинга, когда тепловой луч боевой треноги улири испепелил его. Тысячи людей погибли в тот день. Сменилось два поколения, прежде чем мы освоили технологии улири, защитили себя от вторжения с воздуха, подготовили флот к началу операции «Неотвратимое возмездие», под незабываемый клич «Помни шаха Джехана!». Я стоял в толпе возле кратера Хорселл Коммон. Люди собрались в тот день у многих кратеров давнего нашествия. Стояли на вершинах холмов, на пляжах, берегах рек, крышах домов, священных местах – везде, где было видно небо. Они собрались, чтобы увидеть, как ночное небо озарит пламя двигателей стартующего экспедиционного флота. И словами у всех на устах были «Возмездие, возмездие!», но сердце мое говорило: «Помни шаха Джехана!»
«Возрадуйтесь! Возрадуйтесь же!» – говорил нам премьер-министр, когда десантники захватили Аншаину и завоевали цивилизацию твавов, превратив Великую Долину в наш марсианский штаб и военный завод. Но трудно поддерживать в сердце жар патриотизма, когда космические корабли в месяцах пути, там, на другой стороне от Солнца, и никто вокруг тебя на самом деле не верит правительственной пропаганде, что цивилизация твавов – это хитрый объединённый предводитель улирийской военной машины. А после того, как эта история оказалась враньём, не поверили мы и второй порции пропаганды, тому, что твавы на самом деле рабы улири, которых мы избавили от гнета во имя свободы и демократии. Мы якобы освободили существ, достигших на самом деле особого вида духовности и, как мне кажется, своими гнездами и стаями воплощающих в жизнь саму суть демократии. Сросшиеся боги которых на вершинах тонких шпилей Аншаины символизируют истину, что никаких иных божеств, кроме самых лучших из нас, наиболее творческих, нам и не требуется.
Я сам давно уже не молился.
Граф Джек охнул, когда его небесное кресло внезапно нырнуло в пространство между частоколом каменных пластин Алебастровых Игл. Предводительница твавов просвистела указания своей команде (нижний регистр их языка находится на верхнем пороге слышимости для человеческого уха), и они искусно спустили нас по спирали вниз, мимо гнездовий, под арками и опорами, к террасам Большого Западного дока на Великом канале. Среди волнистого резного камня люди построили свои дешевые склады из гладкого вспененного камня. Отель «Канал Корт» был дешев, но не это больше всего привлекало в нем. Сочетание низкой арендной платы и близость к докам – вот что было нужно Фериду Бею. Пока граф Джек едва не падал в обморок и ныл, что, вероятно, никогда снова не обретет контроль над своими ногами, я дал предводительнице небесного кресла на чай пригоршню сосеров – разменной монеты в форме марсианских тарелочек. Она сжала свои нижние руки в знак почтения.

– Мы разорены, – сказал Ферид Бей. Мы сидели и пили кофе на террасе «Канал Корт», наблюдая, как грузчики твавы разгружают баржи, вынося поддоны через открытые люки. На самом деле, напиток, который мы пили, едва ли можно было назвать кофе. Это был суррогат для экспедиционных войск, слабый и мерзкий, с душком экскрементов. Ферид Бей, будучи жителем великой Османской империи и любивший кофе, выказывал гримасу отвращения при каждом глотке. То, что я назвал террасой, на поверку было закутком меж мусорных контейнеров, в котором помещалось два столика и вечно кружился вихрь пыли. Ферид Бей с лицом, замотанным в шарф, в пылезащитных очках, сидел и потягивал свой отвратительный кофе.
– Разорены? Что ты имеешь в виду? – загрохотал граф Джек своим самым звучным голосом. Испуганные твавы повзлетали прочь от своих грузов, щебеча на границе слышимости. – Ты опять спал с этими парнями, не правда ли?
Падкость Ферида Бея на грубый секс была широко известна, в частности тем, кто был не прочь обчистить его наутро, пока он ещё спал.
Он презрительно фыркнул:
– Вообще-то, Джек, на этот раз это твоя вина.
Я частенько задумывался, не является ли постепенный упадок карьеры графа Джека следствием того, что после долгих лет тесного общения его агент манерой поведения стал походить на клиента. Граф Джек выпучил глаза. Предстартовое обследование, я заметил, выявило у него повышенное давление.
– Дело в количестве проданных билетов, Джек, они не продаются совсем.
– Я мечу бисер перед этими шутами в позументах и их тупыми невестами, а они швыряют мне его обратно в лицо! – взревел граф Джек. – Я выступал на сцене Ла Скала, представь себе, Ла Скала! И пел для самого Папы Римского! Да лучше б я распинался перед этими космическими летучими мышами. Они-то смогут оценить чистоту верхнего «до». Нет, Ферид, ты раздобудешь мне достойную публику.
– Сошла бы любая публика, – пробормотал Ферид Бей, а затем сказал вслух: – Я устроил тебе тур.
Граф Джек выпрямился.
– Сколько вечеров?
– Пять.
– В этой крысиной дыре есть столько концертных залов?
Ферид Бей пытался спрятаться от его гнева, насколько это только было возможно, за шарфом, очками и чашкой кофе.
– Это скорей концертные площадки.
– Армия? – Граф Джек побледнел и перешел на шёпот. Это было затишье перед бурей, сравнимой по размерам с Олимпус Монс. Я слышал такое не в первый раз, но, к счастью, никогда не был объектом его ярости. – Петь для тупых новобранцев, которым приходится объяснять, какой стороной бластер на врага наставлять надо?
– Да, Джек.
– И в каком-то захолустье?
– Да, так и есть.
– Близко к фронту?
– Я увеличил твою страховку.
– Великолепно, приятно слышать, что моим бывшим женам и агенту будет на что жить.
– Я договорился о плате, соразмерной с величиной риска.
– Это зона боевых действий, Джек.
– Сколько платят?
– Полторы тысячи сосеров за выступление.
– Мальчик мой, скажи мне, что нам не нужно этого делать, – обратился ко мне граф Джек.
– Администратор «Гранд Вэлли» удерживает ваш багаж как гарантию оплаты за номер, – сказал я. – Придётся.
– Ты отправишься со мной. – Осуждающий перст графа Джека навис в паре сантиметров над носом агента. Ферид Бей разочарованно развел руками.
– Я бы поехал с тобой, Джек. Правда. Честно. Серьёзно. Но у меня, возможно, есть шанс организовать тебе концертную запись здесь, в Аншаине. Да и говорят, что в город прилетели агенты по найму из большого Венерианского казино.
– С Венеры?
Вечно дрейфующие над Зоной Бурь Облачные города были сверкающими искрами «золотого кольца», легендарными обителями комфортабельной и хорошо оплачиваемой жизни после ухода на заслуженный отдых.
– Пять вечеров?
– Только пять. И всё.
– Обыкновенные условия контракта?
– Конечно.
Граф Джек исторг гулкий смех из каньона своей груди.
– Ну хорошо. Наши отважные легионеры нуждаются в подкреплении духа и стали в поступи. Когда мы отправляемся?
– Я забронировал вам билеты на «Императрицу Марса», которая отправляется из Круглого дока «0» ровно в восемь.
Граф Джек надул губы.
– Я предрасположен к морской болезни.
– Это же канал. Как бы там ни было, главнокомандующий реквизировал весь воздушный транспорт. Крупномасштабное наступление, по всей видимости.
– Переживу.
– Ты поступаешь правильно, Джек, – сказал Ферид Бей. – Это первое. И ещё, Фейсал, не мог бы ты расплатиться за кофе?
Как я и предполагал, за этим последовала истинная причина, по которой Ферид Бей вытащил нас сюда.
– И заодно не мог бы ты разобраться с моим счётом в гостинице?
Граф Джек уже слышал отзвуки оваций, и его, как одинокого мотылька, манил феромон славы.
– Я… первым номером?
– Естественно, Джек, – сказал Ферид Бей. – Как всегда.
Мы сидели за столиком на верхней палубе и смотрели, как штурмовые дирижабли пролетают над нашими головами. Внизу уже смеркалось, но тускнеющий вечерний свет поблескивал на их обшивке. Я потерял счет после тридцати. Звуки их двигателей слились в непрерывный гром. Огороженный перилами столик стоял на корме баржи, по вину в наших бокалах от резонанса пошли круги. Я не пью вина и практически никогда не притрагивался к своему бокалу, но любил составить графу Джеку компанию. Он нуждался во внимании окружающих, а иначе блекнул, теряя вещественность. Его надеждам очаровать и подчинить себе вынужденную публику на корабле своим беспрестанным красованием не суждено было сбыться. На «Императрице Марса», которая толкала перед собой двенадцать барж, было восемь кают, но мы были единственными пассажирами. Только я, в который раз, составлял ему компанию. Я знал все его анекдоты наизусть, не хуже музыкальной партитуры его программы. Но я слушал их и смеялся, потому что не так важна сама история, когда её хорошо рассказывают.
– Направляемся на восток, – сказал граф Джек. Я не поправлял его. Он никак не мог взять в толк, что на Марсе стороны света считаются по-другому. «Солнце всегда восходит на востоке, а заходит на западе», – безапелляционно заявлял он. Мы смотрели, как огромным, во всё небо, наконечником стрелы флот летит в сторону озарённых закатом ближних холмов. Великая долина сузилась, превратившись в широкий каньон, и теперь мы могли видеть стены каньона. – Бог в помощь! – Он был необычно тих и задумчив. Но не отсутствие публики было тому виной. С тех пор как мы открыли первую бутылку «вечернего восстановителя» графа, я насчитал восемь барж, идущих по каналу с фронта назад в Аншаину. Воздушный штурмовой флот, интенсивное движение по каналу – до него наконец дошло, что он направляется на войну. Ему придется иметь дело не с фото войны, не со сводками с фронта, не со слухами о ней, а с самой настоящей войной. Возможно, впервые он задумался, стоила ли игра свеч.
– У тебя не болят суставы, Фейсал?
– Маэстро?
– Из-за силы тяготения. Или скорее из-за нехватки её. Запястья, лодыжки, пальцы, все суставы на сгибах. У меня чертовски болят. Сильнее всего – большие пальцы. Думал, будет наоборот, тут ведь все такое легкое. Ничего подобного. Едва могу поднять этот бокал к своим губам.
Мне показалось, что он проложил маршрут бокала от стола до губ вполне успешно. Граф Джек наполнил бокал еще одной порцией «вечернего восстановителя» и поглубже уселся в кресло. Судно скользило по тёмно-зелёным водам канала. Стремительно опустилась марсианская ночь. Война истощила эту когда-то плодовитую и густонаселенную землю, тепловые лучи оставили стекловидные черные шрамы, которые выжгли почку до реголита. Поднимался фарсин – вечерний ветер, меняющий направление в зависимости от того, на каком конце Великой долины возникал. Пролетая сквозь разбитые колонны гнёздовий, фарсин извлекал тоскливые звуки, похожие на сонаты для флейты.
– До чего же этот мир страшен, – сказал граф Джек, допив второй бокал.
– Я нахожу его скорее спокойным. В нем есть своя меланхоличная красота.
– Я не про Марс. Повсюду, куда ни глянь, везде чертовски жутко, и становится всё страшнее и страшнее с тех пор, как началась война. Война наполняет всё жестокостью и уродством. Война хочет, чтобы всё стало похоже на неё. Это отвратительно, Фейсал.
– Согласен. Думаю, что мы зашли слишком далеко. Уничтожаем целые цивилизации. Аншаина ведь старше, чем любой город Земли. Это зашло гораздо дальше справедливого возмездия. Мы воюем, потому что это нам нравится.
– Да я не про войну, Фейсал. Я уже закончил про войну. Не отставай. Старость – вот что на самом деле чудовищно. Стареешь и ничегошеньки не можешь поделать с этим. Я чувствую старость всеми своими суставами, Фейсал. Эта дрянная планета заставляет меня чувствовать себя старым. Впереди долгий, медленный упадок в полную непригодность, слабоумие и недержание мочи. Что у меня есть? Неплохой набор трубок. И это всё. К тому же надолго их не хватит. Ни вкладов, ни собственности, никаких толком авторских гонораров с записей. Поганые налоговики обчистили меня до нитки. Как языком слизнули. Ничего не осталось, а эти подонки все равно руки тянут. Знаешь, они даже угрожали мне арестом. Ещё пусть тут долговую тюрьму заведут, по образцу лондонской Маршалси. Я – папский рыцарь, знаете ли. Я – меч самого Его Святейшества.
– Они только хотят получить свои деньги, – сказал я. Граф Джек никогда не платил юристам и бухгалтерам и в результате подписывал провальные контакты на запись. Налоговые декларации он заполнял, только когда судебные приставы сами наведывались к нему домой. Весь Марсианский тур с трудом бы покрыл годы неуплаченных налогов с процентами. – Они оставят вас в покое, как только получат своё.
– Нет, не оставят. Они никогда не отвяжутся. Они знают, граф Джек – мягкотелый. Мерзкие кредиторы, они вернутся. Только дай им вкусить твоей крови – и они уже никогда не дадут тебе сорваться с крючка. Паразиты. Я заражен фискальными паразитами. Налоги, война и старость – вот что делает всё вокруг таким грубым, пошлым и бессмысленным.
Лучи белого света засверкали над линией сумеречного горизонта. Я не мог определить, направлены ли они снизу вверх, или же сверху вниз. Флот исчез. Тепловые лучи, танцевавшие вдоль края мира, постепенно погасли. Их место заняли новые. На их фоне резко проступили очертания гор. Я невольно вскрикнул, вдруг вся линия горизонта стала частоколом сверкающих тепловых лучей. Граф Джек вскочил. Вспышки озаряли его лицо. Спустя несколько секунд до нас донесся приглушенный рокот далеких взрывов. Матросы-твавы трепетали на своих насестах. Я мог различить лишь нижний регистр их испуга – дискантовый визг. На горизонте не прекращалась пляска лучей и вспышек. Огненная дуга устремилась с неба вниз и прервалась белой вспышкой за горами. Не сомневаюсь, что видел, как канул в вечность дирижабль со всем экипажем. Это было красиво. Небо вспыхивало умопомрачительным салютом. Граф Джек изумлённо наблюдал и заслонил глаза рукой, когда страшнейший взрыв высоко над нами превратил ночь в день. Резко очерченные тени заметались над палубой, твавы просыпались и шумно взлетали.
«Ох, дорогие, милые мальчишки», – зашептал граф Джек. Звук взрыва ударил по ушам. Задребезжали окна в рубке, затряслись бокалы и бутылка на столе. Всё нутро у меня тоже сотрясалось до самых печёнок. Лучи исчезли. Горизонт снова стал тёмным.
Мы наблюдали великую и ужасную битву, но ничего не знали о том, кто победил, кто проиграл, если были вообще победители и проигравшие, кто какие цели преследовал. Стали очевидцами чего-то внушающего страх, но одновременно красивого и непостижимого. Я поднял нетронутый доселе бокал и сделал глоток.
– Бог мой! – воскликнул граф Джек, который до сих пор стоял. – Я всегда думал, что ты не пьешь. Вроде по религиозным соображениям.
– Нет, я не пью скорее по музыкальным причинам. От алкоголя у меня болят суставы.
Я осушил бокал, не замечая – кислятина это или вино изысканнейшей марки. Выпил всё до дна.
– Мальчик мой.
Граф Джек налил нам ещё по бокалу, и мы вместе смотрели, как край мира пылает заревом далеких пожаров.

Мы давали концерт на сцене, сколоченной на пивных бочках для полупустого зала, а к концу осталось лишь шесть заполненных рядов. Не прекращавший пить на протяжении всего выступления командир подразделения пытался поднять своих солдат на сцену, танцевать под попурри старых ирландских песен. Те благоразумно отказались. Он же совсем запутался в собственных ногах, пытаясь соблазнить графа сплясать с ним под «Стены Лимерика», упал со сцены и раскроил себе голову о край пивной бочки.
В региональном командовании Большого Сырта аудитория была более прямолинейна. Нас закидали бутылками. Первая бутылка прилетела во время выхода, когда граф Джек с распростёртыми руками запел свою коронную песню – «Я заберу тебя домой, Кэтлин». Однако он продержался ещё две арии – «Il mio tesoro» из «Дон Жуана» Моцарта и «Nessun dorma» из оперы «Турандот» Пуччини – и марш «Огонь! Огонь!», пока точно запущенная бутылка марсианского экспортного светлого эля, в которой на самом деле была ещё теплая моча, не выплеснула своё содержимое прямо ему на манишку. Однако он ещё допел лиричную ирландскую песню «В саду, где картошка растёт», поклонился и только тогда покинул сцену. Я последовал за ним как раз в тот момент, когда на сцену посыпались складные армейские стулья. Не сказав ни слова и не взглянув на меня, он отправился прямиком в свою палатку и разделся там догола.
– В театре «Глазго Эмпайр» было и похуже, – сказал он. Его голос был преисполнен достоинства. Я никогда ещё так не восторгался им. – Можешь сделать что-нибудь с этим, мой мальчик? – Он протянул мне мокрый, источающий зловоние фрак. – И наполни мне ванну.
Гонорар за выступление мы взяли наличными, целиком, и отправились дальше вверх по ветвящемуся лабиринту каналов, всё ближе к передовой.
Мы плыли на быстром патрульном катере экспедиционного флота с одной тепло-лучевой турелью на носу и другой, вмонтированной в командную рубку. Там еле умещалось фортепьяно, а нам и угрюмой команде из четырёх человек места почти не оставалось. Матросы постоянно курили и пытались шокировать графа Джека своим мерзкими словечками. Сквернословить он умел искусней любого из них, но хранил молчание и достоинство. Наш катер прокладывал путь сквозь непостижимый лабиринт каналов Никса. Над нежно-зелеными водами Марса свисали пурпурные завитки папоротникообразных деревьев. С них падали в воду, как золотые монеты, коробочки семян, которые сразу пускали ростки в виде спиралевидных пропеллеров и уплывали прочь.
Мы плыли по земле онтов. То тут, то там их похожие на цапель силуэты высились на корме лодок, в которых они и жили. Время от времени на более широких каналах и разводьях виднелись их легендарные органические колесные суда и голубые фарфоровые города на сваях. Команда смотрела на онтов с нескрываемым отвращением и шутки ради проверяла на них работоспособность корабельных орудий. Онты приняли мандат Командования без боя, поэтому их города, корабли и уединенный образ жизни не претерпели изменения. Наш капитан считал их трусами и предателями по природе. Он доверял только видам, покорённым прикосновением теплового луча.
Пять сотен километров, от Великого канала и сквозь лабиринт Никс, грузчики-твавы бережно обращались с моим фортепиано. Армия землян уронила его. Сходя с трапа, я услышал звенящий грохот, повернулся и увидел грузовую сеть на пристани и ухмыляющиеся лица солдат. Я хотел было тотчас содрать защитную упаковку и посмотреть, цел ли инструмент. Хоть он был и не мой личный (я ни за что не рискнул бы взять с собой в космическое путешествие свой «Бёзендорфер»), это было сносное фортепиано, предоставленное мне компанией, занимавшейся межпланетным прокатом. Я привык к нему. Музыкальные инструменты – они как собаки, к ним быстро привязываешься. Я пошел дальше. Чувство собственного достоинства превыше всего – этому граф Джек меня научил.
Удеман оказался ремонтной базой для Третьего флота воздушных судов. Мы шли в тени зависших над нами дирижаблей. Инженерные команды суетились на корпусах, опущенных на лебёдках двигателях, вскрытых участках обшивки, у спавшихся газовых отсеков. Было ясно, что флот серьезно пострадал в последней чудовищной битве. Наружная обшивка была прорезана до остова, округлые корпуса словно исколоты ножами навылет. Пилоны двигателей превратились в расплавленные капли. Гондолы для экипажа и оружейные турели оторваны. Некоторые корабли были настолько покалечены, что выглядели летающими скелетами, на открытых частях которых осталось лишь несколько подъёмных камер.
Экипажей, переживших это сражение, видно не было.
Начальник базы Юзбаши Осман приветствовал нас лично, заверив, что он наш большой поклонник. Всю жизнь был и таким останется. Он не пропустил ни единого концерта маэстро в Стамбуле и всегда сидел на одном и том же месте. У него были все записи маэстро, и он постоянно ставил их и пытался просвещать младших офицеров за обеденным столом, но подрастающее поколение отличалось невежеством и низостью, они технически компетентны, но не много лучше новобранцев-янычар. Хлопком в ладоши он подозвал твавов нести наш багаж. Я не понимал его речи, но по реакции инженеров, уронивших мое пианино, я понял, что дальнейшее неуважение им с рук не сойдет. Он приказал вычистить лагерную парилку для нашего индивидуального пользования. Пропаренный и безупречно чистый, граф Джек, сияя, явился в палатку-столовую, словно на сцену Ла Скала. Он был остроумен и очарователен. Он был бесподобен. На званом обеде в его честь большинство нижних чинов – онбаши и мулазим – не говорили по-английски, но всё равно с готовностью смеялись и улыбались. Харизме графа не были преградой языковые пределы.
– Ты только посмотри на это! – сказал граф Джек, когда мы готовились к выступлению в палатке за кулисами, служившей нам гримёрной. Он держал в руках бутылку шампанского, которую только что достал из ведерка для льда. – «Крюг». – Они достали мне «Крюг». Отличные ребята.
За обедом я отметил скромность меню, что лишь добавило моего уважения стараниям Юзбаши выполнить это дополнительное условие контракта, которое и введено было только для того, чтобы удостовериться в его прочтении заказчиком. Граф засунул бутылку назад в тающий лед.
– Я вернусь к тебе позже, красавица, с песней в сердце и на крыльях аплодисментов. Я – звезда, Фейсал. Я настоящая звезда. Оставь меня, мой милый мальчик.
Графу Джеку нужно было побыть наедине с собой перед выходом. В эти минуты он превращался из графа Джека Фицджеральда в графа Килдэрского. Это глубоко личная трансформация, и я был уверен, что граф никогда не позволит мне наблюдать её. Сценой служило временное сооружение, свинченное из запчастей от дирижаблей. Зависшие над нами корабли освещали её прожекторами. Пятно света проводило меня до пианино. Я поклонился, поблагодарил публику, откинул полы фрака и сел. От аккомпаниатора только это и требуется.
Я сыграл несколько глиссандо, проверяя, все ли в порядке с инструментом после такого варварского обращения. Для тугоухих ремонтников Воздушного флота сойдёт. Затем исполнил короткую увертюру, чтобы создать у публики крайне важное чувство предвкушения, и перешёл к мелодии, под которую выходил граф Джек. Луч прожектора подхватил его, как только он ворвался на сцену, исторгая слова песни «Я заберу тебя домой, Кэтлин» из своей широкой груди. Он сиял. Он приковал к себе всеобщее внимание. Такой полной тишины внимания, как той марсианской ночью, я еще никогда не слышал. Казалось, даже луч прожектора преклоняется перед ним. Граф блаженствовал в аплодисментах, будто это был уже конец концерта, а не всего лишь первый номер. Он был человеком сцены и не стыдился этого. Я поднес руки к клавишам, чтобы исполнить «Вернись в Сорренто».
И тут ночь взорвалась огромными огненными цветками. Секунду публика сидела неподвижно, словно граф Джек каким-то образом раздобыл ошеломительные сценические спецэффекты. Затем по всему лагерю заревели сирены, и мы с графом увидели паукообразные силуэты боевых треног. Выше деревьев, они шагали сквозь огонь. Белыми мечами замелькали тепловые лучи. Публика ринулась врассыпную занимать посты и разбирать оружие. Граф Джек всё еще стоял в луче прожектора. Какой-то онбаши подбежал и толкнул его прочь с линии огня в тот самый момент, когда тепловой луч прошёлся десятитысячеградусной дугой по всей сцене. Английского онбаши не знал, но слова тут не требовались. Мы кинулись прочь. Я знал, что увижу, оглянувшись назад, но должен был увидеть это своими глазами. Мое фортепьяно, тот самый дешёвый, но крепкий инструмент, предоставленный мне напрокат, который я перевёз за миллионы миль на другую планету, с которым разъезжал по концертным залам и большим оперным театрам, который вёз по пыльным шоссейным и железным дорогам, с которым плыл по спокойным зелёным каналам, моё фортепьяно разлетелось фонтаном пылающих молоточков и извивающихся, плавящихся в полете струн. Боевая тренога вышагивала прямо над нами. Её тепловые пушки разворачивались в поисках новой цели. Я взглянул вверх и увидел клубок щупалец под корпусом. В тот же самый момент поднятая над землёй стальная нога перешагнула меня и приземлилась прямиком на нашу гримёрку.
– Мой Крюг! – завопил граф Джек.
Тепловой луч оставил прямо передо мной на земле раскалённый лавовый шрам. Мне повезло. Уклониться от них, предвидеть, куда они попадут, или услышать рикошет невозможно. Это не что иное, как свет. Остаётся лишь продолжать двигаться в нужном направлении, то есть быть везучим. Наш онбаши не был везучим. Он угодил прямиком в тепловой луч и превратился в горстку пепла. Смерть настолько быстрая, абсолютная, что становится большим, чем просто смерть. Полная аннигиляция.
– Маэстро, за мной!
Граф Джек стоял как вкопанный, завороженно уставившись в землю. Я взял его за руку, ещё не остывшую после концертного разогрева, и потащил его прочь, в обход дымящегося шрама на земле. Во фраках с манишками мы бежали, пригибаясь и делая зигзаги. Зачем – мы сами не знали. Но видели, что так делают в фильмах про войну. Боевые машины улири вышагивали по лагерю и полосовали всё вокруг тепловыми лучами. Их руки-пушки искали новых жертв. Но наши солдаты уже заняли оборонительные позиции и сопротивлялись, используя оружие улири против них самих и подкрепляя это градом артиллерийского огня. Солдаты, сидевшие за прожекторами на концерте, теперь управляли лучевыми пушками. Взлетали дирижабли, их турели охотились за многоглазыми головами треног. Тренога, так мерзко убившая храброго онбаши, стояла посреди реки. Пузыри её глаз смотрели в разные стороны, высматривая новые жертвы. Пушка-рука остановилась на нас. Отверстие лучевой пушки открылось. Рука дернулась в нерешительности, но боевая машина устремилась дальше. Мы кинулись к штабелю бочек в поисках укрытия (не то чтобы они мог нас спасти). Ракета прочертила в ночи красную полосу, и сочленение левой передней ноги машины взорвалось. Она теперь качалась на двух, когда стрелок дирижабля обрубил тепловым лучом ещё одну выше «колена». Монстр качнулся и с грохотом упал, подняв тучу брызг, прямиком на катер, который мог бы увезти нас в безопасное место. Палуба – в щепы, аварийные люки открылись, и из них начали выкарабкиваться бледные силуэты и перебираться на сушу. С дирижабля открыли огонь, и я повалил графа Джека на землю. Над нами засвистели пули. Граф широко открыл глаза от страха, но было в них и нечто такое, чего я не ожидал увидеть, – возбуждение. Война, конечно, жестока, страшна и безобразна, как он заявлял ранее на «Императрице Марса», но есть в ней также и чудовищная, примитивная мощь. Я видел в нём сейчас то же возбуждение, ту же радость, ту же силу, какой он пленял всю публику от Типперари до Тимбукту, и я знал, что, если нам суждено будет когда-нибудь вернуться на Землю, в Англию, я навсегда останусь его аккомпаниатором, секретарём, милым мальчиком, даже если он будет петь в совсем пустом зале, а граф Джек Фицджеральд всегда будет моим маэстро. Сам же я испытывал только всепоглощающий страх. Возможно, что именно поэтому я и поступил храбро. Огонь на время стих. Я выглянул из-за бочек. Причал был усеян серебристыми телами улири, а вода в канале стала пурпурной от крови.
Дирижабль развернулся, перелетел через канал и низко завис над берегом. Десантный пандус коснулся земли. Сверху нам призывно замахали.
– Бегите, маэстро, бегите! – заорал я и поднял его на ноги. Мы побежали. Тепловые лучи вокруг нас танцевали и разили в темпе мрачного танго. Пылающая боевая машина слепо проковыляла мимо, круша палатки лагеря и ремонтные ангары. В десяти шагах от трапа я услышал звук, от которого похолодело сердце. Долгий улюлюкающий вопль раздавался от горизонта до горизонта, то наплывая, то отдаляясь. Я никогда не слышал его, но знал, что это боевая песнь падв – улириской пехоты. Вдруг меня схватил за руку лётчик и втащил нас с графом Джеком живой цепью наверх. Пандус за нами поднялся, а я увидел, как горизонт запузырился и потек на нас, маслянисто серебрясь. Падвы наступали. Их были тысячи. Последнее, что я увидел, когда скаймастер взлетал и корпус герметизировался, был Юзбаши Осман. Он посмотрел вверх на нас и отдал честь. Затем развернулся, выхватил саблю, и все янычары лагеря Удеман с воплем, заглушившим даже гул двигателей корабля, подняли свои сабли. Ощетинившись сталью, они бросились в атаку. Дирижабль отвернул в сторону, и больше я уже ничего не видел.
– Ты это видел? – спросил граф Джек, схватив меня за плечи. От шока его лицо побелело, но в пальцах чувствовалась сверхъестественная сила. – Видел, да? Как ужасно, чудовищно! И в то же время, как изумительно. Это непостижимо, Фейсал, непостижимо!.. – По его измазанному пеплом лицу текли слезы.

Мы спасались бегством по Лабиринту Ночи, летя по узким, извивающимся каньонам, не сомневаясь, что нас преследуют. Локатор капитана поймал сигналы, подтверждавшие, что слух нас не обманывал. Жуткие крики, эхом отдававшиеся в каменных редутах, доносились издалека, но не отставали. В основном отсеке дирижабля не было иллюминаторов. Капитан корабля не говорил по-английски, но постарался доходчиво объяснить, что нам следует держаться от членов его команды подальше, повсюду на воздушном корабле: дежурили ли те в инженерном отсеке, навигационном, на мостике или в оружейном отсеке. Нам ничего больше не оставалось, как усесться на решетчатый пол тускло освещенного грузового трюма и пересказывать снова старые истории из жизни музыкантов, останавливаясь каждый раз, как наши чуткие уши различали отголоски войны снаружи. Слух явно первичнее зрения. Оно помогает понять происходящее, а слух – предугадать. Глаза можно закрыть, а уши всегда открыты. Маэстро затянул неоднократно рассказанную историю по то, как он пел Папе, и насколько тонкими там были полотенца, и насколько скупыми засранцами оказался весь папский престол. Вдруг его глаза широко раскрылись. Он обладал, как я уже говорил, сверхъестественно тонким слухом. Твавы-бойцы на насестах въерошили маслянисто поблескивавшие чешуйки и покрепче перехватили оружие. Через мгновение и я услышал крики. Крики покрывали три октавы, от гулкого баса до сопрано, и походили на ритмично заикающийся тревожный вой. Двое позади нас выдавали такие аккорды и гармоники, какие услышишь только в экспериментальном отрывке произведения двенадцатиладной серийной музыки. Другой отвечал им откуда-то спереди. Еще один был где-то далеко, и его крики отдавались от скал каменного лабиринта. Пятый находился рядом с нами по правому борту. Вызов, ответ – они обменивались информацией. Я зажал уши руками. Зажал не из-за боли от пронзительных высоких регистров, но из-за омерзительной музыкальности их невидимых голосов. Их гармония была чужда моему слуху, но их музыкальность взывала к музыканту во мне.
Вдруг всё стихло. Нервы всех людей и твавов на корабле натянулись до предела. Тишина была необъятной. Я вспомнил несколько слов, которые ненароком услышал из речи капитана по корабельному радио. Мой тюркский был сугубо деловым, его вполне хватало, чтобы общаться с Феридом Беем. Капитан объявил штурм лагеря Удеман частью внезапной атаки Тарсианских королев. Массированные удары обрушились по всему пятисотмильному фронту от Арсаи до Урании. Они использовали весь свой арсенал: боевые треноги, ударные части, и даже напали на звездный флот, запуская одну за другой эскадрильи ракет, чтобы отвлечь звездный флот, обладавший огромной боевой мощью, от операций на поверхности. Из-под земли вылезали невиданные доселе чудовища. Они разрывали сооруженные окопы, крошили в песок укрепления и обращали в бегство целые батальоны. Я пытался представить себе разверзшуюся красную землю и как нечто из кошмаров о загробной жизни рвётся из-под нее и никак не мог отделаться от мысли – а вдруг нечто похлеще появится и в небе? Подслушанный мною разговор я держал при себе. Это было нетрудно: я постоянно врал графу с того самого дня, как в первый раз сел аккомпанировать ему.
– Как хочется выпить, – сказал граф Джек. – Эх, если бы на этой посудине была выпивка, мне бы хоть пробку от Джеймсона понюхать сейчас.
Наверное, шампанское на палубе «Императрицы Марса» совсем развратило меня, и в этот момент я с удовольствием бы присоединился к маэстро. Не то чтобы просто присоединился, быстрее него целую бутылку этого Джеймсона прикончил бы.
Мостик наверху был похож на стеклянный палец, выступающий из корпуса дирижабля. Капитан стоял перед штурвальной колонкой и отдавал приказы. Члены команды сновали вокруг. Бойцы-твавы сменили окраску с тёмно-синего на агрессивный ярко-желтый. Я чувствовал, как палуба куда-то сдвинулась. Какое неприятное дезориентирующее чувство, когда всё, что должно быть прочным и постоянным, вдруг куда-то едет и не на что опереться. Двигатели работали шумно, – наверное, капитан приказал прибавить хода. Мы лавировали меж отполированных ветром каменных стен. Словно попали в исполинских размеров каменный орган. Я бросил взгляд через переходной люк на мостик. Мир за стеклом был залит розовым светом. Значит, мы всю ночь летели по Лабиринту Ночи – этой, как полагали люди, не совсем естественной, не нанесенной ни на одну карту путанице каньонов, ущелий и каменных сводов. Над нами вздымались каменные стены. Мы летели низко, почти вплотную прижавшись к илистым канавам и каналам. Свет восходящего солнца струился по отвесным рифленым скалам. На Земле ничто не сравнится с восходом на Марсе, но как бы я хотел оказаться сейчас там.
– Фейсал!
– Да, маэстро.
– Когда мы вернёмся назад, напомни мне уволить этот скользкий отброс – Ферида.
Я улыбнулся, а граф запел «Залив Голуэй», самую затасканную и сентиментальную псевдоирландскую песню («Бывали ли вы когда-нибудь на заливе Голуэй? Инцест и гэльские игры – вот и все, что знают и любят там»), но я ещё никогда не слышал, чтобы он так её пел. Если бы он не сидел предо мной на палубе, прислонившись к переборке, я, возможно, и не узнал его голос. Он пел тихо, но голос его был звучен, совершенен, как фарфор, сладок, как роза, наполнен возвышенной, легкой невинностью. Голос детства, каким мальчик пел песни, которым научила его бабушка. Это пел граф Килдэрский. И его слушала каждая живая душа на корабле, неважно – земная или марсианская. Но пел он не для них, сейчас ему не нужна была ни публика, ни аккомпаниатор. Представление самой высшей пробы.
Дирижабль затрясся от внушительного толчка. Чары были разрушены. Вокруг кричали по-тюркски, твавы свистели. Корабль закачался так, будто огромная рука схватила его и трясла. Раздался пронзительный скрежет разрываемого на куски металла, и нечто вырвало из корабля весь пулеметный блистер, вместе с пулеметчиком, пулеметом и двухметровым куском корпуса. Из образовавшейся дыры на нас смотрела шестиглазая морда. Морда чудища не только занимала её целиком, но и умудрилась засунуть туда свой трёхсторонний клюв. Он открылся, обнажая ряды зубов. Чудовище завопило, пробегая голосом три октавы. Закончилось всё это визгом. Нас обдало инопланетным зловонием, сердце ушло в пятки, и перехватило дыхание. Другое чудовище отвечало ему. Звук шел как будто со всех сторон сразу. Морда в бреши корабля исчезла. На мгновение все застыли, шокированные случившимся. Всего лишь на мгновение. Командир начал выкрикивать распоряжения. Хлопая крыльями, твавы взлетели со своих насестов и хлынули сквозь брешь наружу. Я услышал жужжание разогревающихся лучевых орудий, а затем громкий треск разряда.
Я подумал, что никогда в жизни не услышу ничего хуже, чем вопль сквозь разорванный корпус. Раздавшийся визг снаружи оборвал ход моей мысли. Нечто похожее на него я мог издать, если бы мой спинной хребет вырывали из меня живьем. Оставалось только догадываться, что произошло. Наверное, одну из этих штук поджарили тепловым лучом.
Вылетевших в бой твавов мы никогда больше не видели.
Дирижабль снова затрясся. Граф Джек прыгнул вперёд, спасаясь от когтей чудовища, вонзившихся в переборку. Они насквозь пропороли металл, оставив в переборке три длинных разрыва. Корабль накренился, и мы заскользили по палубе в наших фраках и измазанных копотью манишках. Следующий удар пришёлся на хвостовую часть корабля. Я оглянулся – хвостовая часть исчезла – и увидел зияющую дыру, бывшую до этого момента хвостом дирижабля, увидел, как нечто с четырьмя крыльями уносится прочь, вверх, сквозь розовые каменные арки нескончаемого лабиринта. Оно было огромно. Я привык больше полагаться на свой слух, а не на зрение, и мне сложно оценивать размеры, но эта штука была не меньше нашего покалеченного дирижабля. Существо чуть прижало свои крылья к туловищу, чтобы не задеть края очередной арки, а потом взмыло в красное марсианское небо. На его загривке и между ног я успел разглядеть серебристый блеск металла. Это были улири со своей техникой.
Я все ещё находился в состоянии потрясения от всецело поглотившего меня ужаса, когда корабль атаковали вновь. Удар был такой силы, что нас швырнуло из одной части трюма в другую. Окованные сталью когти, каждый величиной с ятаган, без труда, словно то была апельсиновая кожура, вонзились в стеклянный перст капитанского мостика. Крылатый марсианский ужас оторвал мостик от корпуса корабля и отбросил в сторону. Из завертевшегося в воздухе мостика кто-то выпал… Не в силах этого видеть, я закрыл глаза. Граф Джек бормотал молитвы своей веры.
Никем не управляемый, дирижабль начал болтаться в разные стороны, отклоняясь от курса. Техники носились взад-вперёд вокруг нас, пытаясь восстановить контроль над управлением, чтобы хоть как-то посадить корабль. У нас больше не было надежды на спасение. Что же это за чудовища такие, эти ужасные охотники Лабиринта Ночи? Обшивку прорвало, со скрежетом погнулись распорки – корабль задел скальную расщелину. Мы накренились и начали вращаться.
– Двигатели по левому борту уничтожены! – заорал я, переводя всё более и более бесперспективные прогнозы инженеров. Мы падали, и скорость была чересчур высока. Чересчур высока! Старший инженер отдал приказ, который был ясен и без перевода: «Приготовиться к столкновению!» Я намотал грузовые ремни на руки и что есть мочи вцепился в них. У пианистов сильные пальцы.
– Святые Патрик и Мэри! – закричал граф Джек, и мы куда-то врезались. Столкновение потрясло меня. Оно было колоссально сильным. Из лёгких вышибло весь воздух, из сознания все мысли, кроме одной – смерть неминуема, и последним, самым последним, что я увижу, будет капелька слюны страха на пухлой нижней губе графа Джека Фицджеральда. Я никогда не замечал, насколько полными, насколько привлекательными были его губы. Смерть – такая сентиментальная капитуляция.
Но мы не умерли. Мы отскочили и ударились ещё сильней. Остов корабля со стоном разломился. Сверху на нас посыпались искрящиеся провода. Всё равно мы выжили и не остановились. Помню, я думал – только не перевернись, если мы начнём кувыркаться, то всё, кончено, тогда все погибнем, и поэтому я знал, что мы ещё живы. Ошеломлённые, растрепанные, разбитые, но живые. Останки корабля заскользили по склону, врезавшись в итоге в булыжники размером с дом у основания каньона. Дневной свет пробивался сквозь разбитый корпус дирижабля аж в пяти местах. Неописуемо красиво. Там в вышине все ещё могли кружить те ужасные твари, но всё равно нужно было выбираться из корабля.
– Джек! Джек! – кричал я. Его глаза были широко открыты, но лицо побелело от пережитого шока. – Маэстро! – Он посмотрел на меня. Я взял его за руку, и мы побежали прочь от дымящихся останков корабля. Закаленная армейскими тренировками команда корабля была проворней нас. Они бежали впереди. Я почувствовал на себе чью-то тень и посмотрел наверх. Существо, которое охотилось на наш корабль, пикировало прямо из кружочка солнца. Мне стало жутко. Я впервые увидел его целиком, и моё сердце сжалось в комок. Поджав свои четыре крыла, оно с чудовищной быстротой и проворством камнем упало на бегущих впереди людей и, проткнув каждого из них когтём-ятаганом, зависло с ними невысоко над землёй перед нами. Его клюв и крылья источали омерзительные тепло и зловоние. «Вот и пришла смерть, уготованная мне», – подумал я. Умереть в авиакатастрофе было бы чересчур банально. Чудовище посмотрело на меня своими шестью глазами (две пары побольше, одна поменьше), затем на графа Джека. И вдруг, обдав нас ветром взмаха могучих крыльев, со страшным скрипучим воплем, словно кричали души погибших, насаженных на его когти, устремилось прочь.
Нам суждено было остаться в живых.

Время любит шутить шутки. Нам было суждено выжить, да, но после этого я три раза представлял себе, как сам убиваю графа Джека Фицджеральда. Я брал в руки камень и до смерти забивал им графа. Душил его же собственным галстуком. Просто уходил прочь, бросая его в сухом ущелье на растерзание всяким тварям.
Чтобы выбрать, куда двигаться дальше, я бросил клочок бумажки в находящийся у нас под боком канал. Течение было слабым, но выраженным. Я практически ничего не знал о запутанной ареографии Лабиринта Ночи (думаю, что в ней вообще никто не разбирался хорошо), но был уверен, что все воды впадают в Большой канал. А Большой канал, как всем известно, – хребет, нервная система операции Длительное возмездие. Поэтому я решил, что нужно идти по течению. Перед тем как отправиться в путь, я счёл важным выпить воды, о чем сообщил графу Джеку. Он приказал мне отвернуться, пока он, стоя на коленях, хлебал неестественно отливающую металлом марсианскую воду. И мы двинулись в путь под раздававшиеся с вышины дьявольские вопли.
Солнце не переместилось и на два пальца по полоске неба над каньоном, как граф Джек театрально вздохнул и уселся на швартовую тумбу, которые время от времени попадались на берегу.
– Мальчик мой, я просто не могу больше и шагу ступить, чем-нибудь не подкрепившись.
Всё вокруг выглядело бесплодным.
– Я вижу вот там кусты. На них висят плоды.
– Они могут быть смертельно ядовиты, маэстро.
– То, что полезет в рот марсианину, не сможет повредить здоровому пищеварительному тракту землянина, – провозгласил граф Джек. – Бог ты мой, в любом случае лучше уж быстрая смерть, чем мучиться, умирая с голоду.
Я счел этот аргумент несерьёзным. Граф Джек сорвал яйцевидный фиолетовый плод и деликатно откусил от него маленький кусочек. Мы немного подождали. Солнце пересекло выделенный ему кусочек неба.
– Без сомнений, я всё ещё жив, – сказал граф Джек и доел плод. – Похоже на слегка недозрелый банан с лёгким анисовым ароматом. Терпимо, и желудок полон.
Но уже через полчаса граф Джек заявил, что не может идти.
– Живот, Фейсал, мой живот. – Он нырнул за большой камень, и оттуда послышались стоны, проклятия и другие, более «жидкие» звуки. Он вышел весь бледный и в поту.
– Как вы себя чувствуете?
– Мне уже лучше, милый мой мальчик. Уже лучше.
Тогда я в первый раз подумал об убийстве.
Плод вывернул наизнанку не только его внутренности, но и душу. Тишина каньона не давала ему покоя, и он разговаривал. Боже мой, он не затыкался. Мне кажется, что я узнал мнение графа Джека Фицджеральда по всем существующим вопросам, начиная с того, как я должен был гладить его белые рубашки (оказывается, мне должно было завести отдельную миниатюрную гладильную доску специально для воротничков и манжет), до приёмов ведения войны между мирами.
Я пытался петь, чтобы заставить его замолчать. Обычно граф не мог устоять перед соблазном продемонстрировать своё превосходство. Я разразился маршем «Огонь! Огонь!» своим посредственным баритоном, потом затянул «Мечту солдата», и мой мужественный голос отражался эхом от окрестных скал.
Граф слегка прикоснулся к моей руке.
– Мальчик мой, дорогой мой мальчик. Не надо. Ты только делаешь невыносимое нестерпимым.
Во второй раз я был близок к физической расправе над ним.
Мы пришли к выводу, что если нам не суждено тут погибнуть – а такую мысль мы никак не могли допустить, то, чтобы выжить и вернуться назад на оккупированные территории, мы должны действовать сообща, а не быть просто маэстро и аккомпаниатором. В итоге мы начали делиться воспоминаниями. Я рассказал ему, как я рос в семье со средним достатком в зелёном Вокинге, о том, как учился в Королевской академии музыки, и о том, как рухнул мой мир, когда я осознал, что мне никогда не стать солистом и не выступать на сцене Альберт-Холла, Мариинского театра или Карнеги-Холла. Я ещё никогда не видел графа Джека таким искренним, человечным и полным сочувствия. Ни грана рисовки. Я видел перед собой творца. Он рассказал мне о своих страхах. О том, что дни палладиумов и понтификов ослепили его, и он слишком поздно понял, что однажды свет софитов перейдёт на другого, а ему придётся долго идти по тёмному спуску со сцены. Но у него были планы. Да, теперь у него действительно были планы. Долгий путь по пересечённой местности поразительно прочищает мозги. Он выплатит налоговому управлению всё, что им причитается, и будет держать при себе Ферида Бея только до тех пор, пока не накопит на резиденцию на Венере. Потом он завяжет с путешествиями по мирам, ему и так хватит скопившейся под ногтями космической пыли. Он вернётся в Ирландию, в графство Килдэр, купит сколько-нибудь земли и заделается непритязательным, загорелым парнем в твидовой жилетке. Он будет петь только в церкви, на торжественных мессах, приходских празднествах и лотереях. Ему кажется, что наступят ещё времена, когда он снова полюбит религию, причём не из-за того, что будет верить, а видя в ней привычное успокоение.
– Задумывались ли вы когда-нибудь о женитьбе? – спросил я его. У графа Джека никогда не было недостатка поклонниц, хоть и прошли уже те времена, когда они бросали ему на сцену трусики, а он вытирал ими лицо и бросал их обратно под одобрительный визг толпы. Правда, тогда седина ещё не забралась ему в усы и бороду. «Все по мне сохли». Однако отношений с намеком на нечто большее, чем ночь в постели и завтрак с шампанским, за ним не водилось.
– Никогда не считал это необходимым, мой мальчик. Я не из тех, кто женится. А ты, Фейсал?
– И я не из них.
– Да. Конечно. Но это то, что на самом деле нужно этому чертовому миру. Женщины, Фейсал. Женщины. Оставь мужчин наедине друг с другом, и они превратят мир в пустыню. Созидательная сила – это женщины.
Канал внезапно свернул, и мы стали свидетелями сцены, заставившей графа Джека замолчать. Здесь произошла битва не на жизнь, а на смерть. Кто выиграл, а кто проиграл, определить было невозможно. На выступах и арках повисли боевые треноги улири, смахивая на высушенных пауков. Останки дирижаблей, пронзённые каменными иглами, покоились в расщелинах. Куски человеческой и улирийской брони устилали весь каньон. Шлемы и кирасы давно опустели, дочиста выеденные неведомыми, скрывавшимися от солнца тварями, предпочитавшими обгладывать свои жертвы по ночам. Открывшийся нам пейзаж был усыпан искорёженными панелями обшивки, скобами, распорками, раздавленными баками, кучей бывших механизмов, которые мы даже и не пытались идентифицировать. Весь каньон, от края до края, перекрывал ужасный остов огромного космического корабля, оплавленного быстрым входом в атмосферу и разбитого от удара о поверхность. В нем зияли дыры, через которые легко пролетел бы целый дирижабль.
Граф Джек поднял взор вверх на корабль, затем вскинул руки.
– Боже мой! Не петь мне больше на большой сцене!
Ответом ему стал колокольный звон металла о металл. Это стало последней каплей безумия. В этот момент я понял, что мы уже мертвы, что мы умерли при крушении дирижабля и что война была адом. Потом я почувствовал, как земля под подошвами моих лучших концертных туфель затряслась. Звенел металл, обломки лязгали об обломки. Земля ходила ходуном, и поднималась пыль. Обломки войны начали смещаться. Стало сложно устоять на ногах, и мы с графом Джеком вцепились друг в друга. Металлолом разъезжался в разные стороны, всё выше и выше вспучивалась земля. Не в силах догадаться, что же именно происходит, я в третий уже раз подумал о том, чтобы убить графа. Мне вдруг представилось, что это всё его рук дело. Он каким-то образом призвал из-под земли некое старинное марсианское зло. Казалось, что, убив графа, я остановлю это безумие. Затем из-под земли появилась сверкающая коническая головка бура. Вся в земле, машина с носом-буравчиком вылезала на поверхность, осыпая поверхность градом камней и пылью где-то в двадцати-тридцати футах от нас. Из створок её туловища выдвинулись металлические ножки, она упала вперёд и замерла. Люки шлюзовой камеры раскрылись, как распускаются лепестки цветов, и я увидел, как извиваются в темноте внутри серебристые тела. Падвы улири высыпали наружу. Они ловко перемещались по металлическим обломкам и камням на своих щупальцах. Их черепные коробки были в шлемах. Пульсирующие дыхательные мантии защищены изящными кирасами. В верхних щупальцах они держали лучемёты. Мы подняли руки вверх. Они окружили нас и, не издав не единого звука, повели в тёмную утробу своей машины-крота.

Другая паукообразная машина выгрузила нас на платформу из гладкого, как будто отполированного тепловыми лучами песчаника. Прямо перед нами возвышались ониксовые врата. Стальные кончики щупалец нашей охраны застучали по зеркальному камню. Врата в пять раз превосходили человеческий рост и, должно быть, были ещё более внушительны для невысоких улири. Они были разделены на три сектора, согласно архитектурному стилю улири, и покрыты великолепными узорами горельефов сплетённых щупалец. По сложности эти узоры можно было сравнить лишь с кельтской вязью. В центре появилось пятнышко света, затем оно превратилось в сияющую буквы «Y», и врата распахнулись. Нам ничего не оставалось, как только войти.
Как слепы были люди, полагая, что наше превосходство над улири в воздухе и в космосе подарит нам власть над этим миром. Улири не отступали, когда мы бомбили их из космоса и штурмовали массированными налётами дирижаблей, они зарывались вглубь. Когда были разбиты и сожжены их строения на Сырте и Темпе, улирийские рабочие копали, зарываясь всё глубже и глубже, в обход геотермального ядра, прокладывая дорогу ко всё ещё теплому источнику жизненной силы своего мира, к его минеральным и энергетическим ресурсам. Они копали вниз и вширь, земляные работы приобретали невиданный размах. Оборудовались подземные заводы, укрепления вырастали в крепости. Сеть их туннелей, нор и вакуумных труб разветвилась во все стороны настолько, что Тарсия стала похожа на губку. Там наши космические бомбы уже не могли потревожить их, и в тёмной глубине, согреваемой магмой, они продолжали развиваться. Они выжидали, разрабатывали планы и прокладывали усики своих туннелей под наши лагеря, командные центры и базы, собирая против нас все свои подкованные жаром земли вооруженные силы.
Я мало чего помню о поездке на землеройной машине. Помню только, что в основном мы двигались вниз, продолжалось это бесконечно долго и сильно пахло уксусной кислотой. Чувствительный граф Джек с опаской прикрыл свои рот и нос носовым платком. При этом он молчал, что казалось излишней предосторожностью, ведь у улири были тысячи других причин превратить нас в пепел, чем публичное оскорбление их запаха.
Пленившие нас не были ни жестоки, ни добры. Это человеческие эмоции. С той атаки на Хорселл Коммон прошло много времени, а мы все никак не могли взять в толк, что марсианские эмоции – они марсианские. Улири не любят, не злятся, не отчаиваются, не жаждут мести и не испытывают ревности. Они нападали на нас не потому, что ненавидели нас, а защищались не из любви друг к другу. У них были свои нужды, эмоции и мотивы. Поэтому нам только казалось, что они учтиво сопровождают нас от открытых люков машины-крота (одной из тысяч, устремленных вверх и готовых к старту) по громадному подземному доку, согреваемому теплом коренной породы, по пирсу, к станции, где на множестве рук свисали с монорельса прозрачные паукообразные машины. Они моментально набирали скорость. Сначала мы пронеслись по неосвещенному туннелю, затем оказались посреди подземного города. Повсюду – ярусы освещенных окон и уходящие вниз, в красноватую мглу, дороги. Мы проносились сквозь подземные водопады, сквозь трубчатые фермы, освещенные светом потерянного солнца. Пролетали над сортировочными станциями и плацами, где падв было не меньше, чем песчинок на пляже. Видели фабрики, резервуары для размножения, машиностроительные заводы, сверкающие сваркой и жидкой сталью. Я видел бездонные провалы, укреплённые контрфорсами, арками и шпилями, уходящими куда-то далеко-далеко в глубину, как вывернутый наизнанку кафедральный собор. Эти узкие каменные своды и шпили были увешаны множеством тех самых четырёхкрылых чудовищ, которые играючи расчленили команду нашего корабля, но пощадили нас. У меня не было сомнений в том, что нас выбрали. Не сомневался я и в причине этого выбора.
Мы проехали ещё один перекрёсток и по новой рельсе помчались по следующему ревущему туннелю, откуда попали в чудовищных размеров галерею стартовых площадок. Их были сотни. Они располагались вплотную друг к другу, и на каждой был готов к взлёту немаленький ракетный корабль, увешанный орудиями и пусковыми устройствами для ракет. Я уж было начал переживать за наш хвалёный космический флот, но осознав это, стал больше переживать за себя самого. Вряд ли бы улири со своими какими бы то ни было инопланетными ценностями устроили нам такой показ, если бы у нас был хоть малейший шанс передать информацию Командованию.
В тот же миг и граф Джек это понял.
– Пресвятые угодники, – зашептал он.
Машина мчалась всё дальше и дальше по изрешеченному, как будто изъеденному червями, изрытому вдоль и поперёк, высверленному Марсу. И вот мы уже стоим перед открытыми ониксовыми вратами, окруженные конвоем падв, подгоняющих нас, чтобы мы шли вперёд быстрее. Отполированный песчаник устилал длинный подиум, по сторонам которого уходили вверх рядами обсидиановые сиденья в форме подставок для яиц. На каждом из них восседал либо рабочий, либо вынашивающий ребёнка, либо падва или панжа, в согласии с цветом их мантии и рангом. Детали гравировки их шлемов и покрытие панцирей выдавали в них лиц особой важности. Тут восседал парламент, конклав, кабинет министров и в самом конце – истинная власть, королева Ноктиса. Никто не мог раздобыть ни её изображения, ни захватить живой или мёртвой. Королевы были существами из легенд. Реальность, право, превосходила наше воображение. Она была необъятна. Она заполняла зал, как свет утренней зари. У неё была золотая кожа, мантия была покрыта мягкими чешуйками в форме алмазов и походила на сказочные доспехи. Смена рабочих-оплодотворителей подхватывала её яйца из татуированных яйцекладов и обильно обмазывала их своей светящейся спермой. Кольца чинов и почестей прокалывали её веки и основания щупалец. Кираса и шлем сияли драгоценными камнями и тончайшей филигранью. Она источала могущество, величие и неоспоримую красоту. Наши каблуки застучали по светящемуся камню.
– За мной, Фейсал, – зашептал граф Джек. – Быстро! – Охранник попытался его остановить, но граф Джек сделал большой шаг вперёд мимо него и встал по стойке «смирно». Все придворные обратили на него свой взор. Он стукнул каблуками и церемонно поклонился. Я встал прямо за ним. – После приёма у Папы Римского это всё пустяки.
Щупальце королевы ползло к нам. Я подавил желание сделать шаг назад, даже когда верхний покров его сдвинулся и на конце оказалась человеческая голова. И не чья-нибудь, а голова Юзбаши Османа, любителя музыки лагеря Удеман, которого мы видели в последний раз возглавляющим смелую, но в конечном счёте бесполезную атаку против полчищ улирийских падв. Мне стало нестерпимо жутко. Юзбаши открыл глаза и с трудом вздохнул. Он осмотрел меня с головы до ног, а графу Джеку уделил ещё больше внимания.
– Граф Килдэрский из Ирландии Джек Фицджеральд. Приветствую вас. Меня зовут Нехеннер Рипулту Севенниггог Дефприп, по праву, по исходу сражения, провозглашенная королева Ноктиса. Я ваша самая преданная поклонница.

Я налил немного рома в особый чай графа Джека. А потом, чуть подумав, подлил ещё, на удачу, из-за войны и всего этого безумия. Я постучал в дверь его гримёрной, подождал, пока он разрешит мне войти. Хоть мы и находились где-то в муравейнике комнат под залом её величества королевы Марса, глубоко под поверхностью планеты, внешний вид графа я должен был проверить лично. Наш внешний вид – это всё, что у нас осталось своего.
– Мальчик мой!
Улирийская архитектура не соответствовала человеческим размерам. Я до сих пор не мог пройти в дверь не наклоняясь, но рабочие уже трудились над этим, и горло покалывало от резкого запаха жженого камня. Граф Джек сидел перед зеркалом из отполированного тепловыми лучами обсидиана и поправлял свой галстук-бабочку. Сидя в крошечной комнатёнке, свой чай он пил по-прежнему артистично. Он громко отхлебнул достойный графа Килдэрского глоток.
– Ах! Великолепно! Великолепно. Моя вера в себя растёт. Бог свидетель, мне она сегодня понадобится. Ты налил немного больше, чем обычно, не так ли, хитрец?
– Да, маэстро.
– Поразительно хороший ром. И чай получается приятный. Интересно было бы узнать, откуда он у них.
– Счастье в неведении, маэстро.
– Ты прав. – Он осушил чашку. – А как обстоят дела с фортепьяно?
– Так же, как и с ромом. Правда, мне кажется, что фортепьяно они сделали сами.
– Этим трудягам удается тонкая работа. Кончики их щупалец ловки и точны. Они мастеровые от природы. Могут ли они стать хорошими пианистами, а? Как ты считаешь, Фейсал? Бог ты мой, только послушай меня, Фейсал! Мы с тобой здесь как заводная музыкальная шкатулка, которую включили, чтобы она всех развлекала и всё вокруг украшала. Не желаете ли песенку, может, мелодию наиграть или танец, а может, и не один? Мы с тобой последний след прекрасного на этой невежественной планете, и мы похоронены заживо в какой-то мерзкой подземной яме порока. Догадывается ли хоть кто-нибудь, что мы ещё живы? Помогите же нам, ради всего святого, помогите нам! Ферид Бей, он сделает что-нибудь. Он просто обязан что-нибудь предпринять. В крайнем случае он начнёт искать нас, когда у него закончатся деньги.
– Думается, что Ферид Бей уже получил страховку.
Я взял у него чашку и блюдце. Наше положение было настолько безнадежным, что мы не осмелились посмотреть правде в глаза. То, что будем петь для королевы, как птички в клетке, было очевидно. Она не оставила нам и тени сомнения. Никогда не встречайся с поклонниками – было одним из первых назиданий мне графа Джека. Поклонники думают, что они владеют тобой.
– Ублюдок! – загрохотал граф Джек. – Сущий ублюдок! Я убью его! Стоит мне только вернуться… – Но тут он вдруг понял, что уже никогда не вернётся назад и нам, возможно, не дано больше никогда ощутить тусклый свет далекого солнца. Эти туннели до конца наших дней останутся нашим домом, и кроме своих лиц, других человеческих черт нам никогда больше не видать. Он зарыдал, заревел, как вол: – Может быть, это и есть прощальная песнь графа Джек Фицджеральда? Я продаю себя какой-то суперовулирующей марсианской королеве-кальмару? О ужас! Это омерзительно! Оставь меня, Фейсал! Оставь меня. Мне нужно готовиться к выходу.
Меня чуть не вырвало, как только я ступил на сцену. От улири сильно несло уксусом. Запах уксуса всегда вызывал у меня отвращение. Свет прожекторов ослепил меня, но обоняние подсказывало, что в концертном зале собрались тысячи улири. Зрительный зал зашелестел постукиванием щупалец друг о друга. Прикосновения и цвет мантии настолько же важны в их языке, как и произносимые звуки. Я откинул полы своего фрака и уселся за фортепьяно. Сыграл несколько гамм. Фортепьяно и правда было отменным. Оно было идеально настроено. Вес и чувствительность клавиш поразили меня. Я увидел, как конец огромного зала залило золотое свечение. Это на своем парящем в воздухе грави-троне прибыла королева. Мои руки затряслись в бессмысленной ярости. Кто дал ей право быть поклонником номер один графа Джека? В своей личной комнате королева поведала нам, как она впервые услышала голос графа Джека Фицджеральда. Она грелась в яме, наполненной сладким, благоухающим маслом, которое выталкивало её тяжелое тело на поверхность, а рассказ вела скорее голова бедного Османа. Она начала интересоваться Землей после поражения Третьего воинства улири – в битве за орбитальный форт Токугава. Это произошло ещё до междоусобной войны королев, в которой лишь одна может выжить. Тогда она была ещё мальком и жила в королевском инкубаторе. Королева слушала земное радио, и её вдруг околдовала одна оперетта – трепет колоратур, чувственная мощь тенора, волнующая солидность бас-профундо – но влюбилась она (или улирийский эквивалент любви, если вам так будет угодно) в обаяние и сладкозвучие некоего графа Джека Фицджеральда. Ирландия пленила королеву. «Изумрудный остров», состоящий из одного огромного драгоценного камня. Зелёный мир, в котором живут зеленые люди, – как необычно, как изумительно и волшебно! Она была настолько взволнована всем этим, что даже приказала своим рабочим построить макет Атая в натуральную величину в одной из неиспользовавшихся крипт Королевского гнезда. Опера в целом и волнующий голос тенора в частности стали её страстью. Она поклялась, что если она выживет в Сороциде, то непременно построит на Марсе, в самом сердце Лабиринта Ночи, ни с чем не сравнимый оперный театр и будет приглашать туда величайших певцов и музыкантов Земли, чтобы показать улири то, что она считает наивысшим человеческим искусством. Она выжила, поглотила всех своих сестёр, обрела их опыт и воспоминания и построила самый грандиозный в Солнечной системе оперный театр. Но тут началась война. Земляне напали. Прекрасные, древние города улири в Инетрии и Иссиди были раздавлены, как бесплодные яйца. Она спаслась бегством и спряталась под землёй, в своём девственном концертном зале. Среди стука лопат, грохота строительства и лязга кузнечных молотов она услышала, что граф Джек Фицджеральд прибывает на Марс, чтобы развлекать войска, в то же время, на которое было запланировано их масштабное наступление. Королева воспользовалась этим шансом.
Мысль о зелёном мини-Атае, который затаился тут в бессолнечном подземном царстве, вызвала у меня кошмары. Я закончил разогрев, выпрямился и заиграл вступление «Я заберу тебя домой, Кэтлин». Граф Джек размашистой походкой вышел на сцену и распростёр руки (в одной из них зажат носовой платок). Он сиял, и слова легко слетали с его губ. Он был неподражаем. Пел изумительно. Я никогда не любил его нежнее, чем когда он выходил на сцену. Зрительный зал осветили вспышки спокойных тонов. Это улири зажигали свои биолюминисцентные мантии, аплодируя.
Но граф Джек остановился на полуслове. Я отдёрнул руки от клавиш, будто они были отравлены. Все притихли, и наступила гробовая тишина. Огни прожекторов замерли, затем медленно угасли совсем.
– Нет, – сказал он, – так не пойдет.
Он поднял вверх руки и по очереди показал каждую из них залу. Затем ударил ладони друг о друга, и раздался чёткий хлопок. Он хлопнул ещё раз, затем ещё. Граф Джек остановился. Стали слышны первые звуки шлепающих друг о дружку щупалец. Они не были похожи на земные аплодисменты, но это, несомненно, были аплодисменты. Вступали всё новые и новые пары щупалец, пока волны неторопливых шлёпающих хлопков не омыли весь зрительный зал. Граф Джек поднял руки вверх. Довольно. В тот же миг всё стихло. Затем он похлопал себе, похлопал мне, я похлопал ему. Улири быстро уловили суть, и зрительный зал разразился аплодисментами.
– Теперь давайте попробуем начать концерт ещё раз, – сказал граф Джек, уходя со сцены. Стоя за кулисами, он сделал мне знак, чтобы я выжал из ситуации всё возможное. Я выждал целую минуту и снова заиграл вступление к «Я заберу тебя домой, Кэтлин». Граф Джек сияя, размашисто вышел на сцену. Руки широко разнесены, в одной из них платок. Зрительный зал взорвался аплодисментами – искренними, громкими, могучими, накатывающимися друг на друга, как океанские волны, и разбивающимися о стены зрительного зала. Они всё не смолкали. Граф Джек подмигнул мне. Он нежился в ярких огнях, принимая лучшие в своей жизни аплодисменты.
– Какой зал, Фейсал! Какой зал!